Юрий Купер Художник Википедия биография

Художнику Юрию Куперу — 80: «Хочу всегда возвращаться в Венецию»

Юбилей мастер отмечает в Подмосковье

Юрий Купер – один из самых известных советско-российских художников на Западе – отмечает 80-летие. Сегодня его живопись выставляется по всему миру – от Нью-Йорка до Токио. Юбилейная выставка «Сфумато» прошла во флорентийской Академии изящных искусств, первом художественном учебном заведении Европы, где хранится «Давид» Микеланджело. Соседство с шедеврами Возрождения символично, ведь и живопись Купера включает в себя эффект сфумато: обычные предметы, написанные с фотографической дотошностью, будто погружены в дымку безвременья. Искусство Юрия Купера – из жизни простых вещей. Помимо живописи он работает и в других жарах – от книжной графики до дизайна, сценографии и архитектуры. Юбилей мастер встречает в Подмосковье, где в последнее время проводит больше времени, чем в Париже и Нью-Йорке.

Фото: Из личного архива

«Ударник» приблизится к аутентичности

– В Академии искусства рисунка во Флоренции в марте открылась ваша юбилейная выставка «Сфумато» и тут же из-за вируса закрылась. Что-то подобное раньше случалось?

– Теперь она снова открылась. Шока никакого не было. Подобного раньше не случалось. Тем не менее, не вижу в этом ничего страшного. Я даже не был на открытии. Возможно, закрытие посетил бы, если бы в Италии не было карантина.

– Пять лет назад у вас вышел роман «Сфумато». Выставка стала его рефреном?

– Дело в том, что кураторы, готовя выставку, довольно долго думают над названием, естественно, советуясь со мной. В отличие от них я долго не думал: раз это Италия, то назовем по-итальянски: «Сфумато». И все.

Зрительный зал кинотеатра «Ударник».

– Как вам кажется, пандемия – тоже своего рода сфумато, «размытие» реальности? Я имею в виду бурные политические события в разных странах.

– Что касается пандемии, о которой говорят так много, и о которой я не знал ничего, я относился к ней как к бедствию. Хотя во время этого бедствия у меня появилось больше времени для самого себя. События, которые происходят в мире, должен сознаться, меня интересуют меньше, чем происходящее внутри меня. Поэтому мир за моим окном — пейзаж, натюрморт в моем интерьере — это вещи, которые гораздо важнее, чем что-то незнакомое. Мир, который не связан с борьбой за власть, спорами про Украину, чем-то еще. Мне смешны споры дилетантов. Поэтому о коронавирусе я разговаривал с братом моего приятеля – одним из ведущих вирусологов. Он мне профессионально и доступно объяснил, что это такое. Пересказывать долго. Мне интереснее говорить с профессионалами. Изоляцию я провел дома – то в Жуковке, то в Лапино. В город вообще выезжаю редко, особенно сейчас, когда закрыты рестораны. Раньше я хотя бы ездил на ланч или ужин. Сейчас – нет.

– Как долго вы можете оставаться наедине с собой? Может ли находиться кто-то рядом, когда вы работаете?

– Могу быть один очень долго, месяцами. Если говорить о живописи, могу работать, когда кто-то еще в помещении, но не когда занимаюсь литературой, прозой. Поэтому работаю рано утром, когда люди спят, и телефон не звонит. А в субботу и воскресенье, когда мои помощники по 3D не работают, могу весь день писать.

– Что вам необходимо, чтобы погрузиться в работу?

– Для того, чтобы погрузиться, надо начать. Довольно трудно погрузиться, если не берешь кисть, а только размышляешь. Когда начинаешь работать, есть шанс погружения. Особенно, если преследуют неудачи – упрямо пытаешься достичь результата. Это и есть погружение.

– В изоляции много успели сделать?

– Да, я многое успел за это время. У меня сейчас много архитектурных проектов. Работаю над интерьером кинотеатра «Ударник», который станет и кинотеатром, и театром. Делаю проекты Театра киноактера на Поварской и Воронежского оперного театра. И еще работаю над книгой «Реквием» моего друга композитора Эдуарда Артемьева, которая будет включать в себя его партитуру и мои иллюстрации. Тираж очень маленький: 1-2 экземпляра. Последний проект — пьеса «12», написанная братьями Пресняковыми и Михалковым по одноименному фильму. Я делаю сценографию. Продолжаю работать над сценографией к «Метаморфозам» для Академии Никиты Михалкова.

Одна из иллюстраций к книге «Реквием».

– Многих взволновала судьба «Ударника». Все привыкли к мысли, что там будет музей современного искусства, но ситуация поменялась. Что там будет?

– Я знаю, что музей строится рядом с кинотеатром. Меня попросили приблизиться в интерьере к аутентичности, то есть, к конструктивизму. Я следую этой просьбе. Там не будет яркого цвета. Будут белые стены и тепло-серый пол. Надеюсь, получится сдержанно, стильно и благородно. Думаю, года через два «Ударник» откроется, а пока рушат новодел, который там был.

– У вас уже был проект в Воронеже…

– Да, я делал дизайн драматического театра, который уже несколько лет функционирует под руководством Владимира Петрова. С оперным театром долгая история: выбирают проект уже пять лет. Не могу прогнозировать, когда что-то сдвинется, это местная бюрократия. Проект может быть, а может и не быть. Может, вообще все закроют.

«Стараюсь быть профессионалом во всем – даже в воровстве книг»

– Вы говорили: чтобы стать кем-то, нужно быть кем-то. Кем вы чувствовали себя в детстве?

– Обычно говорят: неважно, кем ты был, важно, кем ты стал. Я же говорю, что неважно, кем ты стал, а надо помнить, кем ты был. Иногда, возвращаясь в прошлое, вспоминаю детство, московские дворы, коммунальные квартиры, сараи, голубятни. Все это напоминает мне, кем мы были.

– В книге «Сфумато» вы описываете, как в юности воровали и перепродавали книги. Это правда?

– Правда. Это было, когда я еще не зарабатывал, до того, как стал художником.

– Говорят, художник должен быть голодным. Как вы относитесь к этому мифу?

– В каждом деле, которым занимаюсь, стараюсь быть профессионалом. Даже в воровстве книг. Пару раз наблюдал таких же воров-дилетантов. У меня была своя стратегия. Когда я уже перестал этим заниматься и зарабатывал деньги в издательстве, делая иллюстрации, мы с приятелем проходили мимо магазина на Тверской. Он меня спросил: «А сейчас мог бы украсть книгу?» Самому тогда стало интересно, и я сказал: «Зайду, попробую». Когда вошел, знал, что делать, но не смог – появился страх, что поймают. Мне тогда было лет 27-28. А ведь прошло всего пару лет с тех пор, как я этим занимался.

– Это был азарт? Может ради денег?

– Частично для заработка, частично – азарт. Я сначала не те книги воровал, не мог их продать. А потом понял, что надо красть энциклопедии, познавательную и научную литературу, не художественную.

– А что умыкнули бы для себя? Какие писатели – ваши?

– Есть любимые писатели, которых я могу все время перечитывать. Из русских – Чехов, Гоголь, Толстой. Из ХХ века – Набоков, Довлатов, Бродский. Из западных – Апдайк, Теккерей, Карвер – американский писатель, мастер короткого рассказа. Можно долго перечислять.

– В «Сфумато» вы описываете одно из первых детских воспоминаний: Парад Победы с запахом корицы. У каких важных для вас событий есть свой аромат?

– Детские воспоминания – это совсем другая чувствительность, мир для тебя другой. Мой мир тогда ограничивался Первой Мещанской улицей, окном, из которого выглядывала мама, коридором коммунальной квартиры. А сейчас всего насмотрелся и нанюхался, уже не так воспринимаю.

– Чем пахнет Париж, где вы жили с 70-х? Как он изменился за это время? Чем пахнет Москва?

– Может, и есть у них свой запах, но я его не ощущаю. Париж 20 лет назад был другим. Когда я бываю там, сижу в кафе, в котором просиживал годы, думаю о том, как бы поскорее свалить назад. Все меняется – города, люди, с которыми прошли мои годы. Многих уже нет. Для меня это город пустой. Раньше все вызывало любопытство – люди, рестораны, кафе. А сейчас нет. Если ты турист и приехал на неделю, все тебе хочется понять, попробовать на вкус. Когда ты уже знаешь Париж и все вокруг, живешь в деревне Сен-Жермен, то не хочется ехать на Монпарнас или еще куда-то. Так же в Москве. В 20-30 лет хочется тусовки, а став старше, просто сидишь дома, получая удовольствие от чтения и просмотра фильмов. Париж визуально не изменился, а вот Москва – да. Самый красивый город для меня – Питер. Да и Венеция, пожалуй. В Москве не испытываю архитектурного ажиотажа, но не могу не отметить, что она изменилась в лучшую сторону, все больше напоминает европейский город. Это не та Москва, из которой я уезжал в 70-х.

Искусство Кандинского, Шагала и Малевича – это китч

– А как вам искусство там и тут?

– Там не так уж много значительных художников, но они есть. Один из моих любимых – Ансельм Кифер. Есть и другие из старого поколения – Джаспер Джонс и Роберт Раушенберг. Традиции русской живописной школы довольно молоды, а российское искусство наполнено мифами вокруг русского авангарда. Революционное и постреволюционное искусство в лице Кандинского, Шагала, Малевича, комиссаров, их манифесты, говорящие о построении нового революционного искусства, у меня лично вызывают улыбку. Но оно обросло мифом значительности, хотя все это самодурство не имеет отношения к искусству. Это китч. Но так как это дорого стоит, люди, естественно, воспринимают его как нечто, имеющее ликвидность, как товар. Развелось огромное количество, так называемых актуальщиков. Их манифесты ничем не отличаются от манифестов вышеупомянутых. Люди не понимают, что есть актуальное искусство. Я больше преклоняюсь перед искусством Возрождения – вот оно актуально. В искусстве сейчас происходит то же, что в кино и сериалах. Оно не для меньшинства, а для большинства, а главный показатель успеха – рейтинг.

– Если так, почему же вам интереснее здесь?

– Потому что на Западе я не мог бы заниматься тем, чем занимаюсь здесь – архитектурой. И даже литературой. Меня это волнует не меньше живописи сейчас. Я не отношусь к категории актуального или не актуального живописца. Актуальное – то, что профессиональное. Меня не беспокоит, сколько аплодисментов я получу. По молодости волновало, а сейчас я знаю, кто я. Искусство делают те, кто не принадлежит ни к авангарду, ни к арьергарду. Нужно просто заниматься своим делом. У каждого художника, актера или режиссера есть своя группа зрителей — меньшинство, которое следит за его творчеством. Ты пишешь для двух-трех человек, чье мнение для тебя важно. Не буду называть фамилий.

«Хотелось бы сделать фильм»

– Как отметите юбилей? Или для вас дата – условность?

– Для меня это абсолютная условность. Когда был моложе, собирал огромное количество друзей. Но сейчас у меня нет такого желания. Разве что увидеть самых близких людей. Меня больше интересуют вещи, связанные с работой.

– Пандемия повлияла на проекты?

– Конечно, как у всех. Но человек приспосабливается. Когда ты видишь невозможность чего-то, то ищешь замену, меняешь это на то, что возможно.

– Что вы бы хотели сделать после того, как все пройдет?

– Выпил бы, пошел бы в ресторан, поехал бы куда-нибудь – в Италию или в Швейцарию, навестил бы своих галерейщиков. Может быть, осенью поеду на Камчатку, меня приятель приглашал. Был на Сахалине, Курильских островах, а на Камчатке не был. В Нью-Йорк – неинтересно. Я там много прожил. А вот поехать на Аляску было бы интересно. Там я не был.

– Есть ли место, куда вам всегда хочется вернуться?

– Хочу всегда возвращаться в Венецию.

– В каком жанре еще вы бы хотели попробовать силы?

– Хотелось бы сделать фильм. Не могу сказать, что все брошу и начну делать, но желание подспудное есть. Хотя я настолько сейчас увлечен архитектурой, что пока больше ничего не хочется. Даже живопись отошла на второй план.

– О чем будет этот фильм?

– Естественно, о жизни. Про любовь, про человеческие какие-то вещи.

– Что бы вы хотели всем и себе сказать?

– Ничего. Себе я уже все сказал. В разное время я говорил разные вещи, разные правды. В 30 лет она — одна, в 50 – другая.

– Какая правда у вас сейчас? Есть свои правила жизни?

– Первое – быть верным самому себе. Второе – не лезть на публичные трибуны, не выступать за справедливость, а жить своими мелкими заботами.

Юрий Купер: Художник, на полотнах которого почти нет цвета, а лишь серебристый свет и патина все разрушающего времени.

Художник Юрий Купер – необычайной судьбы человек. Его даже энциклопедические источники представляют редким словосочетанием – советско-российско-американский художник. Он признанный во всем мире живописец и график, он состоялся как сценограф, скульптор, архитектор, дизайнер и как незаурядный писатель.

История

А в Москве в далеких 60-х он был известен как Юра Куперман. Родился в 1940 году накануне грядущей войны в семье музыканта и копировщицы. Отец Юрия погиб в ополчении на полях сражений, а мать после смерти мужа занималась устройством личной жизни. Ей совсем было не до сына, и он был предоставлен сам себе. Московская коммуналка, двор, где жили одни уголовники, друзья-хулиганы, с которыми еще в школьные годы пил водку и гонял в футбол. Все это даже не предрасполагало к тому, что юному Куперману удастся вырваться из такой неблагополучной среды.

Когда школа была за плечами, перед юношей встал выбор: куда пойти учиться? И тут неожиданно одноклассник по фамилии Грачев предложил пойти с ним за компанию в Строгановку. И если учесть, что ни у одного, ни у другого не было даже элементарного понятия о рисунке, не говоря о живописи, то их даже к экзаменам не допустили. И что интересно, друг быстро нашел себе новое увлечение, а Купермана, что-то зацепило, и он зациклился на идее стать художником. Целый год готовился Юрий с В. Я. Тарасовой, ученицей самого Павла Чистякова к поступлению. Видимо еще тогда преподаватель смогла в нем рассмотреть великие задатки. И уже на следующий год будущий художник стал студентом, а в 1963году окончил художественный вуз.

Эмигрировав в 1972 году из страны Советов, перед Куперманом открылся весь мир. И где только не довелось жить художнику. Израиль, Франция, США, Англия долгие годы были его пристанищем. Там он творил свои шедевральные полотна и создавал свое имя. Хотя душой и сердцем он всегда стремился на Родину.

С 2016 года, получив гражданство, художник живет в России, продолжая плодотворно работать. Его творческие идеи, затрагивающие театр и живопись, архитектуру и дизайн, а также литературу – по-прежнему неиссякаемы. И, несмотря на свои почтенные годы, а исполнилось художнику в этом году 78 лет, он стремится идти в ногу со временем и с завидным трудолюбием и последовательностью воплощает свои идеи в жизнь.

“Лилии” “сирень”

Также хотелось бы в двух словах коснуться личной жизни мастера. Он всю жизнь был любимцем женщин и даже был женат на манекенщице Миле Романовской, да и романов с успешными и знаменитыми было не мало, в том числе французской киноактрисой Катрин Денев. Однако Юрий Купер так и остался одиноким, не захотев создать семью. И в этом также его жизненная философия.

Живопись, которая заставляет созерцать, вдумываться и слышать.

Живопись Юрия Купера сопряжена с иллюзией, в которую можно всматриваться часами. Первое с чем ассоциируются у зрителя, впервые увидевшего живописные работы мастера – это смерть. Предметы на его полотнах, прожившие длинную жизнь и припорошенные пылью времени, а иногда и покрытые ржавчиной – будто умирают, тем самым нагоняя щемящую тоску и ностальгию.

“Кармен” “Белый Тюльпан”

Однако сам автор совершенно по-иному трактует свои работы, говоря, что ему интересны те предметы, которые имеют свою историю и могут многое рассказать сами о себе. А фоны полотен художника будто карты времени, по которым можно странствовать, рассматривая сантиметр за сантиметром картинную плоскость. И каждый раз, находя все новые и новые островки памяти, новый отзвук временного пространства.

“Возвращение весны” “Идиллия”

Уникальная стилистика мастера, заключается в интересе к разложившейся материи, к тому, что подверглось влиянию и дождя, и ветра, и жгучего солнца, к тому, на что неумолимое время нанесло патину. И мастеру остается лишь взять этот готовый материал и доработать свет и тень. Купера совершенно не привлекают чистые поверхности, он вдохновляется пространством, которое может многое рассказать. Эту стилистику мастер придумал не сам, ее идею он позаимствовал из новомодного течения средины прошлого века, которое получило широкую популярность в те годы в Италии. Arte Povera –«бедное искусство» предполагало отказ от традиционных представлений о живописи.

Основные образы полотен Купера – старые вещи, отслужившие свой век, поблекшие, изношенные и обыденные, которые под кистью мастера вдруг приобрели новую жизнь и начали говорить сами за себя. В уважении художника к старым вещам немаловажную роль сыграла наследственность. Его дед был старьевщиком, и видимо, поэтому художник всегда так любил бродить по рынкам и покупать старые вещи с историей, которые превращал в произведения искусства.
И что весьма интересно, художник никогда не пишет на своих полотнах солнечных дней, а цвет всегда прячет под темной лессировкой. Все на его картинах будто в серебристой дымке тумана. Монохромность, переливающаяся словно перламутром – любимый стиль самовыражения мастера:

«Я люблю свет, а не цвет, – много пишу в оттенках серого. Размашистая, яркая живопись – это не мое».

«Интеллектуальный художник мирового масштаба» – так говорят сейчас о Юрии Купере, признанном и в Европе, и в Америке талантливейшем художнике-шестидесятнике. Хотелось бы отметить, что за 50-летний творческий путь по всему миру было организовано и проведено около шестидесяти персональных выставок гениального мастера.

Юрий Купер всегда потрясал зрителя картинами, полными ума, мысли и очарования, чем и завоевал всемирное признание. На сегодняшний день он – знаменитый и коммерчески состоявшийся художник. Его картины действуют магически, никого не оставляя равнодушными. Их стоимость на арт-рынке иногда просто заоблачна. И соответственно львиная их доля хранится в престижных галереях и музеях мира от Третьяковки до нью-йоркского Метрополитена, а также в частных собраниях коллекционеров.

Интервью

Искуственный отбор, программа Юлии Тихоновой.

Интервью с художником Юрием Купером
ARTinvestment.RU 02 августа 2010

В июле 2010 художник, график, скульптор, дизайнер и режиссер Юрий Леонидович Куперман (Купер) отметил 70-летний юбилей. Он уехал из СССР одним из первых, в 1972. Сейчас Юрий Купер живет преимущественно в России и продолжает много работать

В июле 2010 художник, график, скульптор, дизайнер и режиссер Юрий Леонидович Куперман (Купер) отметил 70-летний юбилей. Не скрывающий своего безразличия к политическому протесту, он уехал из СССР одним из первых, в 1972. В течение долгих лет о его судьбе поступали лишь отрывочные сведения: да, во Франции; да, в Америке; да, все в порядке, трудится.

Сейчас Юрий Купер живет преимущественно в России и продолжает много работать. Здесь у него масса интересных проектов — театральных, выставочных, архитектурных, дизайнерских. На финишной прямой — проект театра в Перми, выходят ювелирного качества «книги художника», получают воплощение многочисленные проекты в сфере интерьерного дизайна.

Сформировавшийся в шестидесятых, Купер при этом вполне современен и охотно берет на вооружение современные технологии. Его новые дизайнерские и архитектурные проекты — декоративные и смелые — оформлены не в эскизах, а в трехмерной компьютерной графике. Видно, что идеи художника неиссякаемы. В гостях у Купера любуемся недавно изданной «Книгой Иова» — livre d’artiste, выпущенной тиражом в 30 экземпляров и ценой в 25 тысяч евро каждая. И говорим об искусстве — в мире и в России.

ARTinvestment.RU: Лето во всех смыслах выдалось жаркое, художественная жизнь бурлит. Вот на днях стал известен приговор устроителям выставки «Запретное искусство». Накануне митинг был, на котором художники выражали свою поддержку организаторам. Вообще, что Вы думаете о нынешнем состоянии современного искусства и происходящих в нем и вокруг него процессах?

Юрий Купер: За современным искусством слежу, но больше за зарубежным. Мое отношение к публичным акциям состоит в том, что они лежат в зоне дешевого пиара, а не в зоне искусства. Никакого отношения не имеют к художественному процессу, а относятся больше к социальным жалобам, как в ЖЭК. Как у того мужика, который «мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» Для меня это все из той же области. Но с другой стороны, если бы я был в шкуре тех людей, то я, наверное, делал бы то же самое. И эти ребята правильно делают, что они этим занимаются. Потому что без этого вообще не о чем было бы говорить — они бы тогда попадали в зону пластического искусства.

Но мы живем во времена, когда сама картина не имеет такого значения. Сейчас умные люди не пытаются продавать картины, они пытаются продавать билеты на выставки. По «трешке», но много. А чтобы продать много билетов, надо либо лаять, как собака, либо еще что-то. Просто так народ билеты покупать не будет. Нужно шоу, акции. А просто так, если только картины повесить, то народ не пойдет. Сейчас искусство становится все больше кураторским. Сама система покупки и инвестиций становится другой, более показной. Не случайно сейчас чаще стремятся покупать на аукционах, а не в галереях. Ведь на аукционах покупатель становится более замеченным.

AI: А на западной сцене современного искусства какие художники вызывают Ваш интерес?

Ю. К.: Один из самых актуальных для меня живописцев — Ансельм Кифер (Anselm Kiefer). Если говорить о живописи как о виде спорта, то, безусловно, этот человек — ученый, который занимается в чистом виде современной живописью. Могу назвать Сая Туомбли (Cy Twombly). Но это не ваше поколение. А ваше — они уже давно смотрят журналы по искусству и чешут в этом направлении. Как весь этот соц-арт. Вот Илья Кабаков работал на чисто совковом материале. А уже Косолапов, Соков — все это какие-то американизмы, выстроенные по принципу западного поп-арта. Здесь нет ничего своеобразного. Вообще многое развивается словно по присказке «Пустите Дуньку в Европу». Рейтинги художников какие-то пишут… Провинциальное желание быть похожими на то, как там.

AI: Какие Ваши выставки сейчас планируются в России?

Ю. К.: В октябре будет выставка у Наталии Курниковой (галерея «Наши художники». — AI.) — живопись, книжная графика, скульптура, керамика и ювелирные работы. На ноябрь запланирована большая выставка в Питере, в этнографическом музее. Там будут инсталляции на тему «Медного всадника». И еще в Эрмитаже должна состояться выставка, посвященная недавно вышедшей «Книге Иова» (книга художника) и работам, связанным с этим проектом. Но точная дата пока не определена.

Сейчас у меня много проектов в России, связанных не только с живописью и графикой. Делаю архитектурные дизайны и интерьеры. Сейчас, в частности, работаю над оформлением театра в Воронеже. Там старый театр, который был во время войны разрушен. Моего приятеля Володю Петрова, с которым мы делали спектакли в МХТ имени Чехова, пригласили туда режиссером. И Петров поставил условие, что он будет работать, если ему отремонтируют старый театр. Работа движется, эскизы уже сделаны.

AI: Вы эмигрировали в 1972-м?

Ю. К.: Да. Сначала уехал в Израиль, где прожил полгода, потом во Францию. Жил и во Франции, и в Америке, где сейчас у меня в Коннектикуте студия. А подданство — британское.

AI: Как Вы везде успеваете?

Ю. К.: Так вот и не успеваю.

AI: Как сложилась творческая жизнь в эмиграции?

Ю. К.: Сначала тяжело. Потом я начал работать с галереей «Одерматт», потом с Клодом Бернаром, потом с Галереей «Ян Кружье — Дитесхайм», с «Букинри де л’институт» и еще с Валуа и Бенуа (парижские галеристы. — AI.). Словом, постепенно стал учиться писать и стал работать с хорошими галереями.

Какого-то чуда не было. А вот поворотная встреча была. Я познакомился с фотографом Джоном Стюартом, интеллигентным человеком. Мы с ним долго общались, но он никогда не видел моих работ. Однажды говорит: «Можешь мне показать?» А когда увидел, то сказал мне: «Послушай, ты тонкий художник, а занимаешься какой-то ерундой. Чего просто не пишешь реальность? Те предметы, которые тебя окружают». А я же уехал в то время, когда в СССР был период такого постсюррреализма. Все занимались поэтическими домыслами. И вот после разговора со Стюартом я моментально в той же технике стал писать свою мастерскую, предметы.

AI: Как правильнее назвать стиль, в котором Вы сейчас работаете? Меланхолический реализм?

Ю. К.: Не знаю. Это для критиков имеет смысл событийность, идеология. А для художника — вот ты мне покажи 20 сантиметров огромного холста, и я тебе скажу, это мастер делал или никто.

AI: Вы рассказали, что к нашей встрече подготовили текст по поводу инвестиций и процессов на рынке искусства?

Ю. К.: Да, хотя, чувствую, публиковать его нельзя. Почему? Потому что это противоречит тому, чем занимаются сайты, журналы.

AI: Давайте не будем загадывать. У нас сайт смелый. Критическим мнением мы дорожим. Прочитаете, что написали?

Ю. К. (Читает.): Однажды много лет назад мне довелось быть на ужине. Он был устроен по поводу вернисажа одного из художников галереи Клод Бернар. Это было в Париже. Моими соседом оказался довольно крупный коллекционер — банкир, занимающийся инвестициями. Он довольно долго расспрашивал меня, кого из художников можно считать гением, кого нужно покупать. Я долго и терпеливо слушал, а потом задал встречный вопрос — а кого из вас, банкиров, занимающихся рискованными инвестициями, можно считать гением? Он улыбнулся: «В нашем деле все элементарно. Если вы от каждой консьержки слышите, что надо покупать фьючерсы на сахар, значит, их надо продавать».

Сколько раз я встречал темных, необразованных тетек и дядек, бегающих со списками художников, которых «надо брать». Списки были составлены такими же темными, но чуть более продвинутыми друзьями. Если послушать все их аргументы, то услышишь такие слова, как ликвидность, рейтинг, еще что-то вроде престижа, фразы «вас никто не обвинит в дурном вкусе» и так далее. Эти люди живут в домах, построенных для них чужими, но модными дизайнерами, имена которых тоже были в списке. Их стены завешаны работами, купленными по списку «надо брать». Вся их жизнь — это модный журнал, рейтинги, проспекты ликвидности. Они одеваются так же. В мое время это называлось джентльменским набором. У них есть все, кроме собственного выбора. У них нет своих привязанностей, собственного вкуса, пространства, в котором они существуют. Они ходят в чужих, часто неудобных одеждах только из боязни быть немодным, быть не в теме.

Они не понимают, что смысл высокой моды и высокого стиля как раз и заключается в том, чтобы быть не модным. Простой, порой наивный приобретатель, не понимает, что все рейтинги и инвестиционные программы как раз существуют для них, для «фраеров», которые поведутся на списки и на проспекты ликвидности. А составляются они такими же темными продавцами — «ворами в законе». Так они и живут, испытывая необходимость друг в друге. Им не дано понять, что смысл коллекционирования совершенно в другом. И он не имеет никакого отношения ни к ликвидности, ни к рейтингам. А смысл в желании обладать этой вещью. Это похоже на любовь с первого взгляда. Вы не в состоянии отказаться от вашего порыва. Вы должны обладать этим, иметь возможность смотреть на нее, любоваться ею. В противном случае вы просто нелепый и бессмысленный лох и коллекция ваша — лоходром. И чтобы понять и осмыслить вашу «лоходромию», попробуйте продать рейтинговое произведение назад тому, кто вам его продал.

Цена — вещь довольно условная. Килограмм золота или килограмм соли? Во время войны соль может стоить дороже. Костаки, великий коллекционер, стал предметом зависти и преклонения перед его необыкновенным талантом покупать дешево. Во времена войны он покупал Малевичей и Шагалов по цене, которая и не снилась современным маршанам, — буханка хлеба, 100 грамм масла, полкило муки.

И он не бежал перепродавать. Не думал о ликвидности. Он думал о вечности, создавал себе памятник. Он создавал себя как легендарного летописца своего времени. Без коллекции он был бы просто греком, служившим в канадском посольстве. И без коллекции никто бы не знал, что он вообще жил, кроме его семьи и родственников.

AI: Не соглашусь. «Модность» берется не на пустом месте. Галеристы, кураторы и консультанты проделывают колоссальную работу. Они подписаны на все на свете, читают, смотрят, осуществляют компетентный отбор и в конечном счете предлагают покупателю особый интеллектуальный продукт, который можно спутать с установкой моды. У многих покупателей нет такого количества времени, чтобы столь же глубоко вникать в тему.

Ю. К.: Я говорю о собирательстве, когда для человека это часть жизни. Как это «нет времени»?

AI: Человека хотя бы на первом этапе нужно направить, иначе он понакупит такого, что потом полностью разочаруется в коллекционировании и вообще все бросит. И об инвестиционной составляющей полезно думать.

Ю. К.: Бывает и так. Если бы я был маршаном, то, наверное, тоже работал бы как они. Но я много лет сам занимаюсь творчеством, и для меня многое выглядит смешно. Вот пример. Одна коллекционерка спрашивала меня — ну, кого покупать? Я ей рассказал, что был замечательный русский художник Иван Похитонов. Она переспрашивает у своего маршана, который продавал ей Тархова и других. А маршан говорит ей, что Похитонов — это «второрейтинговый» или «третьерейтинговый» художник. И она запутывается: художник, который пользуется ее уважением, утверждает, что Похитонов — хороший художник; а маршан — что все это ерунда. Зато он продал ей десять вещей Тархова. Как ей разобраться?

AI: Вполне естественно, что коллекционеры думают не только об эстетическом удовольствии, но и об инвестиционной составляющей. Не стоит недооценивать мнение о рыночных перспективах купленных работ.

Ю. К.: В некоторых случаях даже люди, которым нравится Похитонов, начинают сомневаться. Когда цены на Похитонова упали, я своим друзьям говорю: «А чего вы сейчас не купите дешевле?» А они в ответ: «Мы уже задумались о ликвидности». И ты не можешь судить этих людей. Почему я должен считать, что мое мнение единственное верное. Что я — гуру?

В каждом жанре искусства есть свои чемпионы. Когда мы говорим о живописи, то в этой «спортивной дисциплине» есть свои мастера. Вот об этом я могу рассуждать, кто есть кто. А когда речь идет о концептуальном искусстве, то это «вид спорта», которым я не занимался. Сам могу, конечно, со стороны посмотреть, кто умнее, кто глупее, но я не берусь давать твердые оценки. Там совсем другие правила игры. Ты же не можешь судить художника, который не занимается живописью, и говорить, что он плохо пишет. Он и не должен хорошо писать. Это не входит в его задачу.

AI: В одном из интервью читал, что вам Левитан очень нравится. Правда ли? В самом деле, любимый художник?

Ю. К.: Правда, нравится. Только почему любимый? Из этого периода есть два выдающихся живописца в русской живописи — Левитан и Куинджи. Два атмосферных живописца, которые обладали уникальными качествами. Однажды мне показали картину с фальшивой подписью Левитана. Этюд, на котором изображены деревья и небо. Но ветки дерева были сделаны, как мне показалось, крупнейшим мастером. Поддельщик так не сделает. Глядя на эти ветки, я сказал, что не знаю, Левитан или нет, но это сделал крупный мастер. Владелец сделал экспертизу. Оказалось, что подпись подделана, а картина Левитана.

Но сказать, что Левитан и Куинджи — два моих любимых художника, я не могу. Если спросишь про Италию, то я могу назвать Фра Анжелико и Леонардо. Это не просто любимые, это боги. Точно так же про Испанию — это Веласкес. Но если припереть меня к стенке, чтобы сказал, кто любимый, то тогда Фра Анжелико.

AI: Над чем Вы сейчас работаете? Что Вас больше всего увлекает?

Ю. К.: Проектов много. Делаю еще один книжный проект — «Медного Всадника» с издательством «Редкая книга» из Санкт-Петербурга, с которым я сделал «Книгу Иова». Что увлекает больше всего? Наверное, смена руки — интересно делать разное, то одно, то другое.


источники:

http://rusgalery.ru/article/yurij-kuper/

http://artinvestment.ru/invest/ideas/20100802__kuper.html