Трифонова Ольга Романовна биография Википедия

Ольга Трифонова: краткая биография, книги

Ольга Трифонова – вдова автора знаменитой повести «Дом на Набережной». В ее творчестве особое место занимают биографии известных и исторических личностей. Самое известное произведение – «Единственная» – посвящено трагической судьбе жены Сталина. Но, несмотря на то что книги этой писательницы вызывают широкий интерес у читателей, имя ее и сегодня, спустя более тридцати лет после того, как ушел из жизни Юрий Трифонов, ассоциируется с именем супруга.

Факты из биографии

Ольга Трифонова (Мирошниченко) – дочь политического заключенного. К моменту окончания школы отец ее был освобожден. Ольга мечтала о карьере журналиста. Но поступила в технический вуз. Путь на факультет журналистики ей был заказан. К тому же профессия инженера родителям представлялась в то время довольно престижной. Позже отца реабилитировали, но к тому времени будущая писательница успела получить техническое образование.

Первые свои произведения Трифонова начала писать в 15 лет. Опубликовать же первый роман ей удалось лишь в семидесятые годы.

Знакомство

В многочисленных интервью Трифонова рассказывала о своем муже, об их знакомстве, совместной жизни. А также о внезапном уходе из жизни писателя, известного не только в России, но и далеко за ее пределами.

Он был намного старше нее. Впервые они увиделись, когда Юрий Трифонов трудился простым рабочим на военном заводе. Его будущая жена в то время ходила в детский сад. Но настоящее знакомство, безусловно, произошло значительно позже, в одном из легендарных московских ресторанов. Начинающая писательница восхищалась талантом Трифонова. И, по ее собственным признаниям, вначале их отношения были исключительно дружескими.

Ольга Трифонова на момент знакомства с тогда уже известным писателем была замужем. Он – женат во второй раз. Их встреча привела к трагедии двух семей. Однако впереди были долгие годы счастья в маленькой и весьма скромной квартире на Песчаной улице. Юрий Трифонов ушел из жизни в 1981 году. От третьей жены Ольги у него был сын Валентин.

«Дом на Набережной»

К моменту публикации нашумевшей повести Трифонов уже был знаменит. Но произведение было напечатано чудом. Дом, жильцам которого писатель посвятила свою книгу, называют по-разному. И «Дом траура», и «Дом правительства». Однако Трифонов увековечил это историческое здание. В своей повести он не просто рассказал о трагических судьбах людей в тридцатых-сороковых годах. Трифонов сделал глубокий психологический анализ деградации человека, находящегося под гнетом тоталитарной системы.

Название «Дом на Набережной» по отношению к сооружению, расположенному на улице Серафимовича, дом 2, прочно вошло в обиход после 1976 года.

Ольга Трифонова, биография и творческий путь которой тесно связаны с писательской деятельностью мужа, издала после его смерти книгу «Дом на Набережной и его обитатели». Это документальное произведение предназначено всем, кому интересна история Москвы и России XX века.

Ольга Трифонова исполняет обязанности директора музея «Дом на Набережной». Принцип его организации заключался в создании особой атмосферы тридцатых годов. Достигнуть этого удалось благодаря мебели и рисункам архитектора дома. В музее также хранится богатейший архив. Создавалось все на общественных началах. Сегодня музей «Дом на Набережной» является государственным.

Как писателю и исследователю Трифоновой был небезынтересен сталинский период. Личность Светланы Аллилуевой – одна из самых загадочных в советское время. Она окутана тайной. И, возможно, поэтому Трифонова решила посвятить одно из произведений жене Иосифа Сталина.

«Единственная»

На сбор материалов для написания книги Ольга Трофимова потратила около года. Архив Надежды Аллилуевой небольшой. Всего одна папка. Однако, общаясь с родственниками жены Сталина, Трифоновой удалось создать ее психологический портрет. В книге «Единственная» изображена глубоко несчастная женщина, обладающая, вопреки слухам, железной выдержкой. Кроме того что она была женой генералиссимуса, она являлась его личным редактором. Не зря Сталин позволял цитировать свои публикации, но ни в коем случае не публичные выступления.

«Последняя любовь Эйнштейна»

Ольга Трифонова – писательница, которая в своем творчестве всегда отдавала предпочтение историям, окруженным некой загадкой, тайной. Еще одним романом-биографией стала книга, посвященная Маргарите Коненковой – женщине с необыкновенной судьбой. Будучи женой известного скульптора, она стала возлюбленной великого ученого. Ее история могла бы лечь в основу остросюжетного шпионского романа. Но Трифонову заинтересовала в судьбе этой женщины, прежде всего, тайна ее любви.

Воспоминания

В 2003 году были опубликованы мемуары. Называется книга «Юрий и Ольга Трифоновы вспоминают». В этой книге, однако, о судьбе писателя рассказывает преимущественно его жена. Несмотря на репрессированных родителей, жизнь Трифонов прожил интересную. Его собственных воспоминаний в книге не так много. Посвящены они большей частью коллегам – Александру Твардовскому, Марку Шагалу и прочим известным творческим личностям.

Другие произведения Ольги Трифоновой — сборник рассказов «Запятнанная биография», «Исчезновение», «Б/У, или Любовь сумасшедших».

Ольга Трифонова: «Они мне снились наяву…»

Беседовала Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

Тихий дом с высокими лестничными пролетами. Стены старинной кладки не пропускают шум города, и сразу забываешь о том, что рядом Ленинградский проспект и Белорусский вокзал. Предзакатное солнце, будто прощаясь, бьет в окно таким ярким светом, что больно глазам.

Ольга Романовна Трифонова переехала в эту квартиру после смерти мужа – известного писателя Юрия Трифонова. Жить без него в доме на Песчаной улице не смогла. Она бесконечно перечитывает Трифонова, разбирает его архив, публикует дневники и рабочие тетради, пишет свои – живые и яркие – комментарии к ним.

– Ольга Романовна, как вы познакомились с Юрием Трифоновым?

– Как ни странно, первая встреча произошла, когда я еще ходила в детский сад, а Трифонов каждый день проходил мимо на работу. Он мне запомнился благодаря черному футляру-тубусу, в котором лежала стенгазета. В те времена он был простым рабочим, волочильщиком труб на военном заводе, и одновременно редактировал стенгазету. Я этого знать не могла. А познакомились мы в ресторане ЦДЛ. В те годы там была замечательная атмосфера, недорого и вкусно. Юрий Валентинович захаживал в этот ресторан. Он был довольно знаменит, уже вышел «Отблеск костра». Трифонов смотрел на меня мрачно и злобно. Потом он объяснял, что его раздражал мой благополучный вид.

. Любовь началась с чувства жалости. Юрий Трифонов казался Ольге запущенным и неухоженным в своей рваной дубленке, которую он зашивал черными нитками грубыми стежками. Он был женат, она – замужем. Муж – писатель. Добрый, хороший человек. Спокойный брак-дружба. Кончилось драмой двух семей.

– Роман протекал драматически, мы сходились и расходились, – вспоминает Ольга Романовна. – Мне было трудно уйти от мужа, лучше бы мы жили с ним плохо. Чувство вины было таким тяжелым, что отравило первые месяцы нашей с Юрием Валентиновичем жизни. Визит в ЗАГС на процедуру развода дался ему тоже тяжело. Я видела это и говорила: «Ладно, Бог с ним, пока не надо». Но я была беременна, и вскоре мы поженились. Жил он в квартире на Песчаной улице, которую очень любил. Мне она казалась очень убогой, но я понимала, что из нее его придется выковыривать, как японского самурая. Однажды к нам пришел гость из Америки и заметил: «В такой квартире живут неудачники».

– Трудно было жить с известным писателем?

– С ним – удивительно легко. Очень терпимый человек, не претендующий на чужое жизненное пространство. Обладал потрясающим чувством юмора, был удивительно смешлив, мы хохотали порой до гомерических припадков. И потом, его так вышколили по хозяйству: и посуду помыть, и в магазин за кефирчиком сбегать. Правда, я его довольно быстро избаловала – нехорошо гонять самого Трифонова в прачечную! Тогда бытовало модное слово «где-то», и как-то я стала вырывать у него из рук тарелки, которые он собирался мыть, а он сказал: «Прекрати, где-то мне это нравится».

– В дневниках и рабочих тетрадях Трифонова, которые вышли с вашими комментариями, я прочитала, что в шестидесятые годы ему приходилось перебиваться случайными заработками, влезать в долги.

– Долги бывали большими. Тогда помогали друзья. Часто деньги давал в долг драматург Алексей Арбузов. Материально жилось непросто, а временами приходилось просто туго. «Я иногда доходил до рубля, не бойся, это не страшно», – сказал он мне как-то тоже в трудный момент.

Надежда Аллилуева, 1917 г.

– Он легко относился к деньгам?

– Помню, к нам зашла его родственница, которая собиралась в Испанию. Она рассказывала, что пойдет работать на виноградники, купит джинсы сыну и мужу. Юрий вышел за мной на кухню и спросил: «Оля, у нас в доме есть валюта? Отдай ей». «Все?» «Все», – твердо сказал он. Когда мы бывали за границей, он всегда предупреждал: «Мы должны привезти подарки всем родственникам и друзьям, то, что мы здесь с тобой, – уже подарок».

– Юрий Трифонов уже был знаменитым, когда написал «Дом на набережной». И мне кажется, что для писательской славы одной этой повести достаточно. И все-таки в то время пробить такую книгу оказалось нелегко.

– История публикации повести очень непростая. «Дом на набережной» был опубликован в журнале «Дружба народов» только благодаря мудрости главного редактора Сергея Баруздина. В книжку, куда вошли и «Обмен», и «Предварительные итоги», повесть не вошла. С резкой критикой выступил на писательском съезде Марков, который затем отправился за подкреплением к Суслову. А Суслов произнес загадочную фразу: «Мы все тогда ходили по лезвию ножа», – и это означало разрешение.

Ольга Романовна достает книгу с двумя посвящениями. Первое адресовано «Олечке, жене и другу, которая всегда верила в то, что моя книга появится», а второе, и в этом весь Трифонов, – «дорогому Юрию Валентиновичу с благодарностью за громадные усилия по пробиванию этой книги».

– Вы были знакомы с Владимиром Высоцким?

– Да, мы познакомились в Театре на Таганке. Трифонов любил Высоцкого, восхищался им. Для него он был всегда Владимиром Семеновичем, единственным человеком, которого он, не терпевший «брежневских» поцелуев, мог обнять и поцеловать при встрече. Мы видели, что за обликом рубахи-парня скрывался очень умный и образованный человек. Как-то мы встречали в одной компании Новый год. Тысяча девятьсот восьмидесятый – последний в жизни Высоцкого. Наши соседи по даче собрали звезд. Был Тарковский, Высоцкий с Мариной Влади. Люди, нежно любившие друг друга, чувствовали себя почему-то разобщенно. Все как в вате. Мне кажется, причина заключалась в слишком роскошной еде – большой жратве, необычной по тем временам. Еда унижала и разобщала. Ведь многие тогда просто бедствовали. Тарковский скучал и развлекал себя тем, что снимал «полароидом» собаку в странных ракурсах. Мы сидели рядом с Владимиром Семеновичем, я видела гитару в углу, мне ужасно хотелось, чтобы он спел. Я неловко подольстилась к нему: «Хорошо бы позвать Высоцкого, он бы спел». И вдруг он очень серьезно и тихо сказал: «Оль, а ведь здесь никто, кроме вас, этого не хочет». Это была правда.

– Нет. Все закончилось очень плохо. Каким-то девицам было скучно, среди ночи они захотели в Москву. И Владимир Семенович их повез. Марина казалась очень недовольной, нервничала. Он обещал, что довезет их только до шоссе – это два километра, но не вернулся. Потому что повез дальше в Москву, и там они попали в аварию. Под утро позвонили врачи, сообщили, что Высоцкий в больнице. Благодаря их усилиям уголовное дело не возбудили. В противном случае он стал бы невыездным. Девицы пострадали не сильно, но машина была разбита. Так начался год. В последний раз мы видели Высоцкого за неделю до смерти. Он ехал в «газике» давать концерт в военный гарнизон. Выглядел ужасно: абсолютно белое лицо и черные брови, как в роли Свидригайлова. Только в театре был грим. Концерт оказался незабываемым. Маленький зал Дома офицеров не мог вместить всех, ощущение – люди висели на стенах. Нечем было дышать. Высоцкий пел два часа. Он обливался потом, на шее от напряжения выступили две жилы, выпуклые, как бывает у скакунов. Зал орал.

В день смерти Высоцкого нам позвонил приятель Сэмюэль Рахлин, корреспондент датского телевидения, единственный человек, догадавшийся заснять похороны. Он был потрясен всенародным горем.

Иосиф Сталин, 1915 г.

– Скажите, у Юрия Валентиновича были враги?

– Скорее, завистники. «Надо же, – удивлялся он, – я живу на свете, а кто-то меня ненавидит». Самым худшим человеческим качеством почитал мстительность. Был такой случай. В журнале «Новый мир» лежала его повесть «Опрокинутый дом». В одной из глав описывается наш дом, пьяненькие грузчики, греющиеся на солнышке у магазина «Диета». И когда Юрий Валентинович пришел в «Диету» за заказом, его попросили зайти к директору. «Как же вы могли? – в голосе директора звенели слезы. – Меня за это с работы снимут!» Оказалось, один писатель не поленился прийти в магазин и рассказать, что скоро о грузчиках прочтет вся страна. После этой истории Трифонов отказался ходить за заказами, впрочем, он всегда стеснялся стоять в особой очереди, не любил привилегий. Никогда ни о чем не просил.

– Даже когда тяжело заболел.

– У него был рак почки, но умер он не от этого. Хирург Лопаткин блестяще провел операцию, смерть наступила в результате послеоперационного осложнения – эмболии. Это тромб. В то время уже были необходимые медикаменты и фильтры, улавливающие тромбы, но только не в той больнице. Там даже анальгина не было. Я умоляла перевести его в другую, носила дорогие французские духи, деньги. Духи брали, конверты отталкивали.

– Разве нельзя было сделать операцию за границей?

– Можно. Когда Юрий Валентинович был в командировке на Сицилии, его обследовал врач. Он сказал, что анализы ему не понравились, и предложил лечь в клинику. Все это я узнала позже. Когда в Москве мне сообщили диагноз, я пошла в секретариат Союза писателей, чтобы получить загранпаспорт Трифонова. «Откуда вы возьмете деньги на операцию?» – спросили меня. Я ответила, что у нас есть друзья за границей, которые готовы помочь. Кроме того, западные издательства подписывали с Трифоновым договоры на будущую книгу, даже не спрашивая названия. «Здесь очень хорошие врачи», – сказали мне и отказали выдать загранпаспорт.

Хоронили по обычному литфондовскому разряду на Кунцевском кладбище, которое тогда было пустынным. На подушечке несли его единственный орден – «Знак почета».

. Газеты сообщили о дате похорон Юрия Трифонова после похорон. Власти опасались волнений. Центральный дом литераторов, где состоялась гражданская панихида, был в плотном кольце милиции, но все равно пришли толпы. Вечером Ольге Романовне позвонила студентка и трепещущим голосом сказала: «Мы, студенты МГУ, хотим попрощаться. » «Уже похоронили».

– Как Юрий Валентинович Трифонов относился к тому, что вы тоже пишете?

– Иронически. Его можно было только убить, чтобы заставить скрыть свое мнение. Даже самый близкий человек не мог рассчитывать на какое-то снисхождение. Единственный раз, когда я решилась узнать его мнение о моем так называемом творчестве, он спросил угрюмо и серьезно: «Ты хочешь с наркозом или без?» Я нахально сказала, что хочу без наркоза. И услышала: «Ты хорошо знаешь жизнь». «Это все?» – «Все». Потом я работала над романом «День собаки» о событиях сорок восьмого года в научном мире. А Юрий Валентинович любил мне читать написанные им утром страницы. Он ходил за мной, дожидаясь, когда можно будет почитать. А я этим очень гордилась, тянула время, чувствуя свою власть. Однажды он прочел главу из «Дня собаки» и сказал: «Знаешь, когда ты за мной как за каменной стеной, ты можешь не думать о заработке, о редакторах. Продолжай в том же духе».

Юрий и Ольга Трифоновы

– Вы – директор музея «Дом на набережной», поэтому неудивительно, что вам, как писателю и исследователю, интересен сталинский период. Но все же почему именно Надежда Сергеевна Аллилуева? О ней известно не так уж много. Какой она была? И жизнь – загадка, и смерть – со знаком вопроса. Или многоточия.

– У меня было несколько побудительных мотивов. Это имя дышит тайной, от него исходит какое-то странное тепло. Мой отец часто водил меня в детстве гулять на Новодевичье кладбище. Тогда оно было другим: пустынным, таинственным. Туда боялись ходить. Отец подводил меня к надгробию из белого мрамора, и в зеленых сумерках светилось, мерцало женское лицо. Жаль, но я никогда всерьез не расспрашивала отца. Член партии с 1912 года, член Центрофлота, он был близок к оппозиции Рютина, что по тем временам считалось ужасным преступлением. Моя мать была чем-то похожа на Надежду Сергеевну. Один женский тип, даже внешне: гладкая прическа на прямой пробор, большие глаза. Возможно, это была мода того времени или невольное подражание Аллилуевой.

– Как вы работали над книгой?

– На сбор материалов ушел примерно год. А писала я в каком-то дурмане, мне снились и он, и она. Я просыпалась и спешила к письменному столу. Это было счастливое время. Мне повезло: я знакома с племянниками Надежды Сергеевны – Кирой Павловной и Александром Павловичем, часто общалась с ними, в них узнавала потрясающий аллилуевский ген. Они похожи на своего деда – Сергея Яковлевича. То же очарование, тот же цыганский глаз с поволокой, со слезой. Я понимала, какой была Надежда Сергеевна.

– Удалось ли сделать какие-то открытия?

– Архив семьи Аллилуевых небольшой, по сути, одна папка, хоженая-перехоженная писателями и историками, но мне все равно удалось сделать открытие, которым я очень горжусь, поскольку никто этого не заметил. Там несколько маленьких листочков – записочек Сталина к жене, где он сюсюкает, коверкает слова, подражая лепету ребенка. И то, что этот таракан, этот рябой идол мог так нежно ворковать, поражает. Несмотря на разницу в возрасте в двадцать два года, сюсюкал именно он. Все время предупреждал, что будет «пакать», ждать «почеюев», целовать «ного-ного» и «кепко-кепко».

– То есть он ее любил, как умел, но не щадил. Ссылаясь на выписку из медицинской карты Надежды Аллилуевой, вы пишете в книге, что она перенесла десять абортов.

– Сталин был чудовищным эгоистом. Его письма к матери – только о себе: похудел – поправился, устал – отдохнул. Он практически не навещал ее, даже на похороны не поехал. Для него страдания другого человека не значили ровным счетом ничего. У Надежды Сергеевны были проблемы со здоровьем. Она страдала от сильнейших мигреней, ее мучили ужасные боли в животе. Ее лечили хорошие специалисты, но диагнозы звучали очень туманно. Врачей можно понять: они боялись Сталина.

– Вы рассказываете о ее поездке на лечение в Германию, о странном романе с чехом, который лечил ее от тяжелой депрессии. У Надежды Аллилуевой были проблемы с психикой?

– Историю с чехом я придумала, но, обратите внимание, он не психиатр, а психоаналитик. С психикой у Надежды Аллилуевой проблем не было. Напротив, она проявляла потрясающую выдержку, живя со Сталиным и терпя его тяжелый нрав. И грубую матерщину, и привычку плевать в стену. Она нашла, было, интеллигентный способ отучить его от этой мерзости – придумала повесить коврик. Он научился плевать мимо коврика.

Надежда Сергеевна была глубоко несчастным человеком. Ее жизнь – трагедия нормальной женщины, попавшей в чудовищные обстоятельства. При этом она выполняла массу обязанностей: вела дом, воспитывала детей, училась в Промакадемии на химическом факультете. Занималась вискозой, то есть органикой, одним из самых сложных разделов химии. Я сама окончила технический вуз и не зря дала ей темой курсового проекта страшный червячный редуктор. Она правила все тексты Сталина. Не случайно в письме к Варге он писал примерно следующее: «Никогда не цитируйте моих выступлений. Они звучат плохо, они с ошибками. Цитировать меня только по моим публикациям». А редактором была Надежда Сергеевна. Очень образованный человек, она работала в секретариате Ленина, ей поручались самые ответственные задания.

– В романе трудно отличить реальные события от вымысла. Влюбленность Кирова в жену Сталина – правда?

– Киров был большим женским угодником. Человек, хорошо знавший жизнь семьи Сталина, рассказывал мне, что во время одного из долгих отсутствий Надежды Сергеевны, когда она уехала к отцу в Ленинград, ее несколько раз видели с Кировым. Они вместе ходили в театр. Сергей Миронович был к ней очень нежен. Как, впрочем, многие мужчины, которые чувствовали ее особую трогательность и какое-то неизъяснимое обаяние.

– Но Надежда Сергеевна хранила верность мужу?

– Думаю, да. Ветреность – не свойство ее натуры. Она была по характеру довольно замкнутым и очень сдержанным человеком. Девушкой, в письме к семье Радченко, отстояв для них ночь в очереди за табаком, она пишет, что очень похудела и «все смеются, не влюблена ли я». Она уже влюблена, и ей хочется рассказать об этом новом состоянии. Когда сотрудница нашего музея Татьяна Ивановна Шмидт, дочь знаменитого Товстухи, помощника Сталина, узнала, что я пишу книгу о судьбе Надежды Аллилуевой, она сказала странную фразу: «Как жаль, последний носовой платок уже истлел». Оказывается, когда ее мама была беременна, Надежда Сергеевна отдала ей детское бельишко Светланы. Белье сносилось, хороший батист пошел на носовые платки. Шел тридцать второй год, до самоубийства оставалось меньше двух месяцев, а она, доведенная до отчаяния, загнанная в угол, думает о том, что жене Товстухи пригодятся детские вещи.

– А Сталин не изменял жене? В вашей книге Надежда ревнует его к Трещалиной.

– Я думаю, он позволял себе мужские шалости на отдыхе, тем более Лаврентий был на подхвате. Но это вряд ли что-то значило. Сталин любил Надежду, дорожил их отношениями, скучал без жены. «Сижу дома один, как сыч», – писал он в неподдельной тоске. И это в преддверии партийного съезда, когда, казалось бы, не до семейной печали! Ходили слухи о Трещалиной, которую Сталин оделил большими полномочиями. Он действительно звонил ей во время последнего банкета, но, скорее, это был ход с целью раздразнить Надежду Сергеевну. Потом у него действительно было много романов. Тогда, возможно, начинались его отношения с Семеновой.

– Трагическая история жизни Надежды Аллилуевой, земной отсчет которой завершился 9 ноября 1932 года, – одна из самых грустных и странных страниц века минувшего. Прояснилась ли для вас загадка ее смерти? Что произошло той ночью в квартире Сталина? Убийство или самоубийство?

– Есть, кажется, такое понятие у психологов, как информационная тень. Если человек всех обвиняет во лжи, надо смотреть, не лжец ли он сам. Сталин страшно боялся отравления. Это наводит на мысль, что он отравил Ленина. Такая версия есть. И она выглядит достоверно. Ведь летом 1923 года Ленин чувствовал себя хорошо, он практически восстановился, даже приехал в Москву и побывал в своем кабинете в Кремле, а затем последовало резкое ухудшение. Не все ясно и со смертью Надежды Сергеевны. В официальном некрологе значился фальшивый диагноз – аппендицит. По свидетельству Анны Михайловны Лариной, на похоронах Сталин подошел к Бухарину и сказал: «Надо же, а я был на даче». Так говорят, чтобы другие люди запомнили. Между тем, по словам няни, он был в ту ночь в квартире. Странно, но никто ничего не слышал: ни вскрика, ни выстрела. Сталин даже не проводил ее в последний путь на Новодевичье кладбище. Он уже готовился к роли вдовца.

Вдова писателя Трифонова рассказала о семье и книге про Аллилуеву

«Я видела ее медицинскую карту»

Она из тех редких женщин, чья красота, словно подсвечиваемая изнутри, не тускнеет с годами, а проступает новыми осенними красками. Тот же гордый профиль, те же тяжелые волосы, та же открытость в глазах.

В ее квартире все дышит памятью ее мужа, знаменитого писателя Юрия Трифонова: и книги, и фотографии, и рисунки. Здесь он читал жене вслух свеженаписанные страницы новых романов, отсюда ушел навсегда.

Накануне своего юбилея Ольга Трифонова рассказывает о призраках сталинского времени, о запретной любви и о том, почему она чувствует в себе Украину.

Юрий и Ольга Трифоновы. Фото: Из личного архива

— У меня два дня рождения. Отец очень был недоволен, что в семье опять родилась девочка — он хотел мальчика, — и придумал для меня революционное имя Трибуна. Мама рыдала десять дней, вымаливая согласие на то, чтобы назвать меня Ольгой. В результате они пропустили сроки регистрации и, чтобы не платить штраф, перенесли мой день рождения на 10 дней.

— Ваша девичья фамилия Мирошниченко. Вы украинка?

— Да, мои родители оба были украинцами. Несколько лет назад, еще до того, как отношения между Россией и Украиной стали враждебными, я приобрела маленькую усадебку в поселке Шишаки под Полтавой. Открыли это место Лунгины, и вокруг, как это часто бывает, образовалось комьюнити. Помню, как я вышла в Полтаве на перрон и у меня сжалось сердце от счастья. Это были запахи моего детства. Я ездила туда как домой. У меня были замечательные соседи, которые стучались в окно со словами: «Романовна, вот тебе кабачки!». Однажды ко мне приехал корреспондент из Киева, поклонник Юрия Трифонова, чтобы взять у меня интервью. Я совершенно искренне сказала, что чувствую в себе Украину. Видимо, фраза разошлась по Интернету.

— И потом аукнулась?

— Однажды в ресторане ЦДЛ у меня произошел крайне неприятный инцидент с Прохановым, который при жизни Юрия Валентиновича раболепствовал перед ним, а после смерти стал его поносить. За столиком с Прохановым сидел его приятель Холмогоров. Он написал буквально следующее: «Я набрал «вдова Трифонова» в поиске, и первой же ссылкой выпало «я чувствую в себе Украину». Больше вопросов не возникало». Именно так, ни больше ни меньше.

— Наклеил ярлык, в общем. Но вы же не перестали чувствовать в себе Украину?

— Конечно, нет, но в Шишаки больше не езжу, потому что и там все не так, как прежде. Людям так промыли мозги, что они изменились, даже мои милые соседи с кабачками стали совсем другими людьми. Это страшно и горько…

— Ольга Романовна, вы ведь из семьи репрессированного, как и Юрий Валентинович.

— Мой папа был человек твердых взглядов, бывший черноморский матрос и член Центрофлота, который в отличие от очень революционного Центробалта являлся очень анархистским. Отца репрессировали, и он отсидел в мордовских лагерях до самой смерти Сталина. Мама была заслуженной учительницей. После ареста мужа она пришла в школу заплаканная. Директор увидела ее лицо, вызвала к себе и спросила, что случилось. Мама честно призналась: «У меня арестовали мужа». В то время автоматом полагалось ее уволить. Но директор сказала: «А теперь тебе надо работать за двоих!» И мама работала в две смены. Вижу, будто это было вчера: ночь, настольная лампа, мама проверяет тетради и напевает. Я удивлялась: «Почему ты поешь?» — «Чтобы не сойти с ума». Мама часто пела. Она мечтала стать певицей, но отец говорил: «Только женщины легкого поведения, накрасив губы, поют перед всеми!»

— Мама дождалась вашего отца?

— Да, хотя мне кажется, что она не была с ним счастлива, и в ее жизни появился человек, который очень ее любил, но она считала, что нельзя предавать мужа. Лучший роман о том времени — это «Время и место» Юрия Трифонова, потому что в книге показано, как нашему народу удалось перемолоть и войну, и репрессии. Люди подставляли плечо друг другу.

— Вы, как директор музея «Дом на набережной» (ныне входит в состав Государственного музея истории ГУЛАГа), в котором работаете уже 20 лет, знаете, как трагически сложились судьбы большинства жителей дома. Это была советская элита…

— Да, здесь жили выдающиеся люди. И Тухачевский, и Бухарин. Сейчас идет акция «Последний адрес» в память о людях, которых забрали из этого дома. Это примерно 800 человек — люди и тени. Все они исчезли перед началом войны. Список, конечно, неполный, потому что о некоторых мы ничего не знаем, так как пропала вся семья и просто некому было сказать. Уже подготовлено 11 табличек с фамилиями тех, кто был арестован и никогда не вернулся домой. Мне хотелось начать с тех, о ком говорили «лес рубят — щепки летят». Был такой красный командир Георгий Петрович Душечкин. Он жил с семьей в квартире 422. Его арестовали, когда он находился в командировке в Хабаровске, привезли в Москву, судили и приговорили к высшей мере наказания. Потом забрали его жену, ей дали 9 лет Карлага и 9 лет поражения в правах. Сейчас мы готовим тематический вечер «Женщины ГУЛАГа». В то время была статья о недонесении, по которой арестовывали жен «врагов народа». Из нашего дома многие пошли в лагерь, потому что не донесли на своих мужей и не отказались от них.

Ольга Трифонова уже 20 лет служит в музее «Дом на Набережной». Фото: Из личного архива

— В последние годы идет мощная реабилитация Сталина. Но москвичи, чьи родители были убиты в годы Большого террора, требуют принять закон о запрете прославления Сталина.

— Знаю об этой инициативе. Перед входом в наш музей в коридоре я разложила подписные листы, которые нам приносит человек из семьи репрессированных. Сначала подписи шли очень туго. Как правило, без адреса, иногда номер телефона. Первым отчетливо написал адрес человек из провинции, и понеслось. Однажды заходит такой умный мальчик — типичный отличник. Читает и не подписывает. Спрашиваю, кто он. Оказалось, аспирант МГУ. Интересуюсь: «Вы не согласны?» — «Просто не хочу!» Я не сдерживаюсь: «Смотрите, как Сталин своего добился: даже в третьем поколении люди боятся!». Я, конечно, не имела права это говорить. Ушла в кабинет. Стучится: «Я подписал. Стало стыдно…»

— Ольга Романовна, а в музее появляются новые экспонаты?

— Увы, мы не можем ничего брать, потому что некуда поставить, хотя я в этом смысле безумно хищная. Недавно предлагали шкафы того времени, я просто с ума сходила. Но у нас две комнаты, в общей сложности 60 метров — бывшая квартира начальника охраны подъезда. А посетителей много. Из домашнего музея доросли до мирового уровня. К нам приходит все больше людей, интересующихся историей нашей страны, а главное, все больше молодежи. Вот и выходит, что мы, работники музеев, по сути, первые свидетели очень важных сдвигов, происходящих в сознании современников.

— Ваш тайный роман с Юрием Трифоновым продолжался семь лет. Вы оба были несвободны. Ваш муж ни о чем не подозревал?

— Конечно, он догадывался. Все было как у Блока, помните? «Зимний ветер играет терновником, задувает в окне свечу. Ты ушла на свиданье с любовником. Я один. Я прощу. Я молчу». Мой муж очень не хотел, чтобы я обозначала нашу ситуацию, потому что это означало бы мой уход. Так все и вышло.

— За эти долгие семь лет бывали ситуации, когда какие-то общие знакомые видели вас вместе?

— Мы часто бывали в ресторане гостиницы «Советская», обычно в обеденное время, как классические тайные любовники. И я сохраняю огромную благодарность двум людям, с которыми мы там случайно пересеклись. Если бы они кому-нибудь об этом рассказали, у нас, наверное, все бы рухнуло. Но они нас никому не выдали. Это Юлиан Семенов, который всегда был моим защитником. Помню, как он подъехал к нашему дому в дачном поселке на серебристом «Мерседесе». Мой сын Валентин смотрел на него, как на солнце, прикрыв глаза ладонью. И в том же ресторане мы как-то встретили писателя Леонида Лиходеева — тоже без последствий.

— Кто первым ушел из семьи — вы или Юрий Трифонов?

— Юрий Валентинович! (Улыбается.) Мы были как двое на качелях: то я не могла решиться, то он, и все это не совпадало по фазе, поэтому так долго тянулось. А потом был эпизод, который многому меня научил на всю дальнейшую нашу жизнь, к сожалению, короткую. Юрий Валентинович уходил работать в свою квартиру. Я была там, когда зазвонил телефон, и я услышала нервный женский голос. И видимо, на вопрос «когда ты придешь?» он совершенно спокойно сказал: «А я никогда не приду». Даже у меня упало сердце, и потом я всегда держала себя в руках, потому что видела, что за этой внешней мягкостью и беспредельной податливостью — его гоняли в прачечную, по магазинам, он ходил в рваной болгарской дубленке, — чувствовалась черта, переступать которую было нельзя.

Над ее красотой возраст не властен. Фото: Из личного архива

— А как у вас все решилось, помните?

— Конечно. Это было в марте 1976 года, когда он закончил роман «Старик», который завис в цензуре. До этого все удачно складывалось: и «Дом на набережной» напечатали, и «Долгое прощание», и «Другую жизнь». Юрий Валентинович понимал: если «стоп», то уже все — впереди стена. Вида не подавал, но очень нервничал. Было глухое молчание. Потом позвонил мудрый Баруздин, главный редактор журнала «Дружба народов»: «Завтра Фомичев (это был главный цензор) обещал дать ответ». А мне надо было уходить домой. Я дошла уже до остановки троллейбуса. Моросил то ли дождь, то ли мокрый снег, и я вдруг подумала: что я делаю? Такая страшная ночь у Юры впереди, а он один. И я вернулась.

— Как в писательской среде восприняли ваш брак?

— Реакция была плохая, но не потому, что известный писатель разошелся с женой. В этом кругу разводы считались обычным явлением. Завидовали нам обоим: мне — женщины, ему — мужчины. Юрий Валентинович был в зените славы, а тут еще новая жена на 13 лет моложе. Звонили по телефону, говорили гадости. Кто-то искренне жалел моего мужа, который был уже сильно немолод. Я ведь долго бегала на ту квартиру, приносила продукты. Мы с моим мужем, Георгием Сергеевичем Березко, не расстались, я участвовала в его жизни. Иногда он звонил, но, если подходил Юрий Валентинович, бросал трубку.

— Но ему это было, наверное, неприятно?

— Юрий поначалу ревновал к нему. Мог позволить себе колкости. Когда я сказала, что надо выкупить подписные издания, он бросил: «Я же был у вас, библиотека очень средненькая!». В какой-то момент я не выдержала: «Юра, это нехорошо. От него ушла жена — немолодого, незнаменитого, на излете пути!». С тех пор как отрезало. Если мой бывший муж звонил, когда меня не было дома, и по обыкновению вешал трубку, Юрий Валентинович говорил: «Позвони Георгию Сергеевичу, кажется, он звонил».

— За месяц до своего ухода Юрий Трифонов записал в дневнике: «Боюсь за нее. Если она останется одна с ее странным характером — смесь практичности и почти детской доверчивости, — ее заклюют. Не простят ничего, даже того, что я не поздоровался когда-то. И все, что предназначалось мне, обрушится на нее». Он беспокоился за вас.

— Он оказался прав. Так и было. Меня рвали на части. Писательское сообщество очень сложное. То, с чем не посмели к Юрию Валентиновичу подступиться, обрушилось на меня.

— Вы однажды сказали мне, что иногда такое про себя узнавали в его книгах, что дыхание перехватывало.

— Он знал людей. Обо мне понимал больше, чем я о себе сама. Я когда-то ему сказала: «Расскажи мне обо мне!». Это было глупо и рискованно. Он помолчал и ответил: «Нет, не буду». — «Почему?» — «Для этого надо тебя разлюбить!». Он мне всегда читал написанное за день и, когда прочел эти страницы, где были описаны очень интимные вещи, спросил: «Ну как? Ничего? Удар держишь?». Я сказала: «Да, валяй!».

— У писателя все идет в копилку! Иногда вообще бывает мистика, когда вымысел претворяется в жизнь.

— Это страшно. Когда Юрий Валентинович прочитал мне финальные страницы романа «Время и место», где герой умирает, я заплакала и сказала, что нельзя подавать знак судьбе. Помню его реакцию: «Я сто раз давал себе слово не читать тебе!». Ему не нравилось, если я не выражала восторга. Это случалось редко. Когда отказались печатать «Время и место», Юра сказал: «Видишь, мнение редакции совпало с твоим: они просят не заканчивать так трагически роман о советской жизни! Предложили дописать одну главу». Он дописал и услышал: «Юрий Валентинович, это еще хуже!». Роман опубликован после его ухода. Он ведь предчувствовал свою смерть. Никогда не был меломаном, а в последнее время слушал церковные песнопения Бориса Христова, особенно «Жертву вечернюю».

— Когда родился ваш сын Валентин, Юрию Трифонову было почти 54 года. Каким он был отцом?

— Он не сторонник жесткого воспитания. И Валя любил его больше, чем меня. Когда я спускалась к сыну со второго этажа, он строго говорил «мама!», а при виде папы ворковал. Юрий Валентинович не разрешал его наказывать. Однажды я довольно резко сдернула сына со стола, куда он забрался, а Юра посмотрел на меня с осуждением. Это не считая случая, когда я Валю поставила в угол, где он театрально выл. Юрий Валентинович не выдержал и пошел к сыну. Вернулся со слезами на глазах: «Он протянул мне в обмен на свободу деревянное облезлое колесико. Больше никогда ты его в угол ставить не будешь!».

Юрий Трифонов был нежным отцом и не позволял наказывать сына. Фото: Из личного архива

— Вы узнаете в Валентине отцовские черты? У него есть писательский дар?

— Главное, что он унаследовал, — это великодушие. К сожалению, он не пошел по отцовским стопам, и это моя вина: часто рассказывая, каким талантливым человеком был Юрий Валентинович, я создала у сына комплекс. Недавно в архиве нашла детский дневник сына, там разные смешные записи: «Ходил за хлебом в лавочку. Вася пьяный, а Коля не пьяный». Года три назад Валя написал прекрасный рассказ о своем попутчике.

— А он общается с дочерью Юрия Валентиновича от брака с Ниной Нелиной?

— Они давно в Германии, мне жаль, что мы не общаемся. Я любила внучек Юры, Катю и Нину, которым Валя приходится дядей. Помню, когда мы вместе жили на даче, мой сын был грудным младенцем, а девочки постарше, и няня их пугала: «Вот дядька встанет из коляски и вас накажет!».

— Ольга Романовна, вы автор нескольких книг, в том числе нашумевшего романа «Единственная» — о жене Сталина, Надежде Аллилуевой. Импульсом послужило то, что она была похожа на вашу маму?

— Кроме того, о ней много рассказывал мой отец, который учился с ней в Промакадемии и был тайно в нее влюблен. Называл Наденькой и всегда говорил о ней с огромной теплотой и почтением. Он рассказывал, что она никогда не подъезжала к академии на машине, выходила за несколько кварталов. Сокурсники долго не знали, кто она.

— Сталин ее любил?

— А что ее было не любить? Чудесная шестнадцатилетняя девочка из известной в революционных кругах семьи, куда Сталину очень хотелось войти. Он ведь тогда был никто.

— Меня поразила в вашем романе деталь про бесчисленные аборты, которые делала Надежда Аллилуева. Это вымысел или правда?

— Это правда. Я видела ее медицинскую карту. Для Сталина страдания другого человека не значили ровным счетом ничего. Надежда Сергеевна практически была инвалидом. Она страдала от сильнейших мигреней, ее мучили ужасные боли в животе. Ее лечили хорошие специалисты, но диагнозы звучали очень туманно. Врачей можно понять: они боялись Сталина.

— Как вам удалось найти ее медицинскую карту?

— Это было случайно. Съемочная группа японского телевидения NHK WORLD (международная служба вещания NHK, крупнейшей в Японии телерадиовещательной корпорации) пришла в наш музей. Я взяла сценарий почитать и увидела, что это развесистая клюква, но в огромной папке с документами лежала копия медицинской карты Надежды Аллилуевой. Мне в глаза бросилась запись, сделанная гинекологом, как раз те самые сведения об абортах, причем в скобках было написано «без наркоза». Я была ошеломлена. Тогда наркоз был очень плохой, и врачи, видимо, боялись, что пациентка не выдержит, а им придется отвечать перед Сталиным.

— Что-нибудь сейчас пишете?

— Скорее, пересматриваю свою жизнь. Вчера открыла Бродского — «Письма римскому другу»: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины…» Психологи не советуют оглядываться в прошлое, потому что оно мучает нас чувством вины. Скажу очень интимную вещь. В молодости я очень много ездила со студентами на практику по Украине. Мне всегда давали машину. Однажды на безлюдной местности я нагнала человека с двумя маленькими детьми. Я их посадила в машину. Дети горько плакали, мужчина объяснил: «Та не хочуть в детский дом, у них мати померла и батьки нема». Что-то во мне дрогнуло, но я отодвинула от себя эту мысль. А сейчас думаю: ну почему я, благополучная женщина, их не взяла? Тогда правила были такими, что мне бы их отдали. Это меня гнетет до сих пор…


источники:

http://www.sovsekretno.ru/articles/olga-trifonova-oni-mne-snilis-nayavu-/

http://www.mk.ru/social/2018/10/31/vdova-pisatelya-trifonova-rasskazala-o-seme-i-knige-pro-alliluevu.html