Багрицкий Эдуард биография Причина Смерти

Эдуард Багрицкий — биография, новости, личная жизнь

Эдуард Багрицкий

Эдуард Георгиевич Багрицкий (настоящая фамилия — Дзюбин, Дзюбан). Родился 22 октября (3 ноября) 1895 в Одессе — умер 16 февраля 1934 года в Москве. Русский советский поэт, переводчик и драматург.

Эдуард Багрицкий родился в Одессе в еврейской семье.

Отец — Годель Мошкович (Моисеевич) Дзюбан (Дзюбин, 1858—1919), служил приказчиком в магазине готового платья.

Мать — Ита Абрамовна (Осиповна) Дзюбина (урождённая Шапиро, 1871—1939), была домохозяйкой.

В 1905—1910 годах учился в Одесском училище Св. Павла, в 1910—1912 годах — в Одесском реальном училище Жуковского на Херсонской улице (участвовал в качестве оформителя в издании рукописного журнала «Дни нашей жизни»), в 1913—1915 годах — в землемерной школе.

В 1914 году работал редактором в одесском отделении Петербургского телеграфного агентства (ПТА).

Первые стихи были напечатаны в 1913 и 1914 годах в альманахе «Аккорды» (№ 1—2, под псевдонимом «Эдуард Д.»).

С 1915 года под псевдонимом «Эдуард Багрицкий», «Деси» и женской маской «Нина Воскресенская» начал публиковать в одесских литературных альманахах «Авто в облаках» (1915), «Серебряные трубы» (1915), в коллективном сборнике «Чудо в пустыне» (1917), в газете «Южная мысль» неоромантические стихи, отмеченные подражанием Н. Гумилеву, Р. Л. Стивенсону, В. Маяковскому.

Вскоре стал одной из самых заметных фигур в группе молодых одесских литераторов, впоследствии ставших крупными советскими писателями: Юрий Олеша, Илья Ильф, Валентин Катаев, Лев Славин, Семён Кирсанов, Вера Инбер.

Багрицкий любил декламировать собственные стихи перед молодёжной публикой.

Весной—летом 1917 года работал в милиции.

С октября 1917 года служил в качестве делопроизводителя 25-го врачебно-писательного отряда Всероссийского союза помощи больным и раненым участвовал в персидской экспедиции генерала Баратова. Вернулся в Одессу в начале февраля 1918 года.

В апреле 1919 года, во время Гражданской войны, добровольцем вступил в Красную Армию, служил в Особом партизанском отряде ВЦИКа, после его переформирования — в должности инструктора политотдела в Отдельной стрелковой бригаде, писал агитационные стихи.

В июне 1919 года вернулся в Одессу, где вместе с Валентином Катаевым и Юрием Олешей работал в Бюро украинской печати (БУП).

С мая 1920 года как поэт и художник работал в ЮгРОСТА (Южное бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства), вместе с Ю. Олешей, В. Нарбутом, С. Бондариным, В. Катаевым. Был автором многих плакатов, листовок и подписей к ним (всего сохранилось около 420 графических работ поэта с 1911 по 1934 годы).

Публиковался в одесских газетах и юмористических журналах под псевдонимами «Некто Вася», «Нина Воскресенская», «Рабкор Горцев».

Немало споров до сих пор вызывает опубликованная после смерти поэта поэма Багрицкого «Февраль». Это, своего рода, исповедь еврейского юноши, участника революции. Антисемитски настроенные публицисты не раз писали, что герой «Февраля», насилующий проститутку — свою гимназическую любовь, совершает, в её лице, насилие над всей Россией, — в качестве мести за позор «бездомных предков». Но обычно приводимый вариант поэмы составляет лишь примерно её треть. Это поэма о еврее-гимназисте, ставшем мужчиной во время первой мировой войны и революции. При этом «рыжеволосая» красавица, оказавшаяся проституткой, выглядит подозрительно не по-русски, и банда, которую арестовывает герой «Февраля», по крайней мере, на две трети состоит из евреев: «Семка Рабинович, Петька Камбала и Моня Бриллиантщик».

Свободолюбие Багрицкого ярче всего выразилось в писавшемся на протяжении всей жизни цикле стихотворений, посвященных Тилю Уленшпигелю, так называемом «фламандском цикле». Его друг, писатель Исаак Бабель, писал о нём как о «фламандце», да ещё «плотояднейшем из фламандцев», а также, что в светлом будущем все будут «состоять из одесситов, умных, верных и веселых, похожих на Багрицкого».

В августе 1923 года по инициативе своего друга Я. М. Бельского приехал в город Николаев, работал секретарем редакции газеты «Красный Николаев», печатал в этой газете стихи. Выступал на поэтических вечерах, организованных редакцией. В октябре того же года вернулся в Одессу.

В 1925 году Багрицкий по инициативе Катаева переехал в Москву, где стал членом литературной группы «Перевал», через год примкнул к конструктивистам.

В 1928 году у него вышел сборник стихов «Юго-запад». Второй сборник, «Победители», появился в 1932 году.

В 1930 году поэт вступил в РАПП. Жил в Москве в знаменитом «Доме писательского кооператива» (Камергерский переулок, 2).

С начала 1930 года у Багрицкого обострилась бронхиальная астма — болезнь, от которой он страдал с детства. Он умер 16 февраля 1934 года в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Личная жизнь Эдуарда Багрицкого:

Жена (с декабря 1920 года) — Лидия Густавовна Суок, была репрессирована в 1937 (вернулась из заключения в 1956 году).

Сын — поэт Всеволод Багрицкий, погиб на фронте в 1942 году.

Самые известные произведения Эдуарда Багрицкого:

1918 — «Птицелов»
1918 — «Тиль Уленшпигель»
1926 — «Дума про Опанаса»
1927 — «Контрабандисты»
1927 — «От чёрного хлеба и верной жены»
1929 — «ТВС»
1932 — «Смерть пионерки»
1932 — «Последняя ночь»

Багрицкий Эдуард: биография и семья

Русский поэт Эдуард Багрицкий, биография которого будет раскрыта в этой статье, после свершения Великой Октябрьской Революции стал писать соответствующие данному периоду стихи, и был одобрен новой властью. Его настоящая фамилия Дзюбин (Дзюбан), а Багрицкий – творческий псевдоним. Он умер в 1934 году, в возрасте 39 лет. После его смерти многие считали, что ему повезло, поскольку он не дожил до кровавого 1937-го.

Багрицкий Эдуард Георгиевич: биография

Будущий поэт родился в 1985 году в Одессе в семье Годеля Мошковича (Моисеевича) Дзюбана – еврея, который работал приказчиком в магазине одежды. А его мать, Ита Абрамовна Дзюбина (Шапиро), как и большинство еврейских женщин того периода, была домохозяйкой. В возрасте 10 лет Багрицкий Эдуард поступил в Одесское училище Святого Павла, где проучился вплоть до 1910 года, когда поступил в Одесское реальное училище имени Жуковского, которое находилось на Херсонской улице. Здесь он проучился еще 2 года. Параллельно с учебой он был назначен оформителем в редакции журнала «Дни нашей жизни». После окончания училища он поступил в землемерную школу, где посещал занятия еще 2 года. В 1914 г. он начала трудиться в качестве редактора в одесском отделении телеграфного агентства Петербурга.

Начало творческой деятельности

Писать стихи Багрицкий Эдуард начал еще в детстве. Однако впервые его произведения были напечатаны в альманахе «Аккорды» в период учебы в землемерной школе. В это время он еще не определился со своим творческим псевдонимом и под стихотворениями ставил подпись «Эдуард Д.». В 1915 году он стал публиковаться сразу под тремя именами: «Нина Вознесенская» , «Деси» и «Эдуард Багрицкий». Стихи его печатались в таких литературных альманахах Одессы как «Авто в облаках», «Серебряные трубы», а также в сборнике «Чудо в пустыне».

Время от времени они появлялись в газете «Южная мысль». Это в основном были неоромантические стихи, в которых чувствовалось подражание Николаю Гумилеву, Р. Стивенсону, Маяковскому. Через какое-то время все его три псевдонима стали довольно известными в родном городе, а когда стало понятно, что под всеми тремя скрывается один и тот же автор, то он стал одним из лидеров группы молодых литераторов Одессы. В этот круг входили Ю. Олеша, И. Ильф, В. Катаев, С. Кирсанов и Вера Инбер. Они собирались в каком-нибудь особняке и декламировали свои стихи. Багрицкому очень нравилось читать собственные произведения перед молодежью.

Воспоминания

Его друг Катаев позже писал: «Руки поэта Багрицкого были полусогнуты, словно он был борцом, бицепсы напряжены до предела. Он любил проводить рукой по волосам, и в результате этого он выглядел растрепанным. Его глаза можно было назвать бодлеровскими, так они мрачно смотрели из-под насупившихся бровей. При чтении его губы зловеще перекашивались. И тогда становилось заметно, что у него нет переднего зуба. Багрицкий Эдуард выглядел настоящим атлетом, силачом. На его щеке был небольшой шрам. Он придавал его лицу мужественности и навевал романтические мысли. Многим казалось, что эту отметину на его лице оставил какой-то пират или черный рыцарь, в то время как это было всего лишь зарубцевавшаяся рана от пореза оконным стеклом. Он страдал бронхиальной астмой, и для того, чтобы держать такую гладиаторскую позу, ему приходилось прилагать много усилий».

Революция в жизни поэта

За несколько месяцев до Октябрьской революции, весной 1917 г. он устроился на работу в милицию, а с октября — на службу в 25-й врачебно-писательский отряд в качестве делопроизводителя. В его составе он участвовал в персидской экспедиции генерала Баратова по оказанию помощи больным и раненым военнослужащим.

В феврале 1918 года он вернулся в Одессу. Через год добровольно вступил в ряды Красной Армии и в Гражданскую войну прослужил в партизанском отряде особого назначения. После переформирования данного воинского подразделения Багрицкий Эдуард стал инструктором политического отдела в стрелковой бригаде. Здесь он смог найти применение своему таланту и стал писать агитационные стихи. После окончания войны он вновь вернулся в родной город и, встретившись со своими друзьями-литераторами, Валентином Катаевым и Юрием Олешей, устроился на работу в Бюро печати Украинской республики (БУП), а через год его и его друзей пригласили в ЮгРОСТА, где они создавали революционные плакаты, листовки и т. д.

Продолжение карьеры поэта

В отличие от Москвы, здесь, в родном городе, многие знали, кто такой Эдуард Багрицкий. Лучшие стихи его публиковались в различных одесских газетах, а юмористические стишки – в журналах-альманахах. Здесь он подписывался как «Некто Вася», «Рабкор Горцев», ну и своим прежним женским псевдонимом «Нина Воскресенская». Проработав в Одессе до 1923 года, он по инициативе Я. М. Бельского, своего давнишнего друга, поехал в Николаев. Поэта взяли в качестве секретаря редакции ежедневника «Красный Николаев». Здесь же он печатал свои произведения. Редакция газеты часто организовывала поэтические вечера, на которых он декламировал свои стихи. Однако здесь он также долго не пробыл и уже осенью вернулся в родной город.

В Москве

В 1925 Багрицкий и Катаев отправились в Москву, вступили в литературную группу «Перевал», а через год поэт примкнул к конструктивистам. В 1928 он сумел издать сборник своих стихов под названием «Юго-запад», а через 4 года вышел еще один сборник — «Победители». С 1930 года Багрицкий Эдуард — поэт, который вступил в РАПП. Он жил в знаменитом московском Доме писательского кооператива в Камергерском переулке. В 1930 году у него обострилась болезнь (бронхиальная астма). Возможно, ему не пришелся московский климат. Около четырех лет врачи лечили его всеми известными методами, однако болезнь прогрессировала и в 1934 году он умер. Поэта похоронили на Новодевичьем кладбище.

Личная жизнь: семья

В 1920 Эдуард Багрицкий женился на старшей дочери австрийского эмигранта — преподавателя музыки — Густава Суока, вдове погибшего в годы Первой мировой войны военного врача Лидии Густавовне Суок. Друг ее второго мужа, Валентин Катаев, выбрал ее для прообраза своей героини — жены птицелова в романе «Алмазный мой венец». У супругов родилась дочь, которая умерла в младенчестве, а сын, которого они назвали Всеволодом, пошел по стопам отца и тоже стал поэтом. Он погиб на фронте в 1942 году.

Через 3 года после смерти мужа ее репрессировали, так как она пыталась заступиться за мужа своей сестры. Свой срок ссылки она проходила в Караганде и каждый день отмечалась в местном НКВД, который по иронии судьбы располагался на улице, носившей имя ее мужа – Эдуарда Багрицкого. В 1956 году вдова поэта вернулась в Москву. Умерла она в 1969 году. Ее похоронили на Новодевичьем кладбище, рядом с могилой мужа и кенотафом Всеволода, их сына.

Память и критика

В Советском Союзе каждый школьник знал, кто такой Эдуард Багрицкий. Стихотворение его «Смерть пионерки», которое было опубликовано в школьных учебниках, заучивалось наизусть. На некоторые стихотворения писалась музыка, и они становились песнями, которые также знала и пела вся страна. Его произведения время от времени становились предметом для споров среди литературных критиков. Особенно его поэма «Дума про Опанаса», где показана трагическая борьба простого деревенского паренька из Украины Опанаса, которого устраивает тихая, самая обычная деревенская жизнь, и комиссара Иосифа Когана, отстаивающего «высшую» истину революционных идей.

Некоторые критики послевоенного периода раскритиковали поэта за его «буржуазно-националистические тенденции». Опанас был дезертиром и бандитом, которому не хотелось бороться за светлое будущее. Однако, как было известно, Багрицкий был из тех поэтов, которые приняли революцию, стали воспевать строительство социалистического общества. Некоторые критики видели за его романтической поэзией завуалированные антиреволюционные идеи и несогласие с карательным режимом Сталина, который с каждым днем становился очевидней. Вот почему позже было сказано, что «Багрицкий имел счастье вовремя умереть». До него не дошла карающая рука правосудия. Ведь его строчку про свое поколение могли бы истолковать совершенно по-другому: «Мы ржавые листья, растущие на ржавых дубах». Чем не причина для ареста?

Поэма «Февраль»

Это произведение поэта было опубликовано после его смерти. Оно вызвало немало споров. По своей сути это исповедь юноши-еврея, принимавшего участие в революции. Герой «Февраля» насилует проститутку, которая некогда была его гимназической любовью. Критики считали, что в ее лице еврей совершает насилие над всей Россией. Согласно другому толкованию, рыжеволосая гимназистка вовсе не является русской, банда, с которой борется герой, состоит из его сородичей: Семки Рабиновича, Петьки Камбалы и Мони Бриллиантщика. Независимо от мнения некоторых критиков, Багрицкий, тем не мене, стал вдохновителем многих молодых поэтов, а Бродский считал его одним из самых близких ему по духу поэтов.

Певец рыбаков и одесских контрабандистов. К юбилею Эдуарда Багрицкого

Это был автор, который писал о том, чего не мог сам, и о тех местах, где никогда не бывал. Знавшие его с ранних лет так характеризовали творчество своего приятеля. День в истории. 13 октября: родился первый знаменитый сатирик-одессит

«Этот «фламандец» пышно, как никто, воспевающий всевозможную снедь, не мог видеть большого количества еды. Вид людей, поглощающих пищу, был ему тягостен», — вспоминала Вера Инбер.

Певец контрабандистов и рыбаков, по словам Валентина Катаева, «ужасно боялся моря и старался не подходить к нему ближе, чем на двадцать метров».

Упивающийся жестокостью с раннего детства страдал астмой, не дававшей ему возможности физически участвовать в сражениях.

И, тем не менее, его стихи заучивали наизусть не только несколько поколений советских пионеров, но и взрослые люди, побывавшие в самом эпицентре того, о чём писал Эдуард Багрицкий.

«Еврейские павлины на обивке, Еврейские скисающие сливки»

Еврейство не устраивало Эдуарда с самого детства. Он, как и положено, «обрезанный на седьмые сутки», настойчиво пытался со своей средой порвать и описывал окружавший его быт в таких красках, к которым не подбирался даже самый патентованный антисемит:

Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И всё навыворот.
Всё как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали,
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
«Подлец! Подлец!»

Увидев эти строки, мама поэта возмутилась: «Когда это он видел у нас скисшие сливки?! Наши сливки всегда были самые свежие!» Но поэт не хотел учесть мнение мамы и продолжал в том же духе: День в истории. 17 октября: Родился самый знаменитый украинский сионист

Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
Отверженный! Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!

Сравните, как эти строки отличались от поэмы Хаима-Нахмана Бялика «Сказание о погроме» в переводе Володи Жаботинского, одессита, который старше Эдика на целых пятнадцать лет:

Встань, и пройди по городу резни,
И тронь своей рукой, и закрепи во взорах
Присохший на стволах и камнях и заборах
Остылый мозг и кровь комками; то — они.

В ту пору эта разница была непреодолимой пропастью: Жаботинский родился еще при Александре II, а будущий Багрицкий — при Николае II. Один стремился защитить своё еврейство и сделать его вполне современным, а другой — порвать с корнями раз и навсегда и перекати-полем вкатиться туда, где и без него уже тогда было тесно — в русскую литературу.

И все же полностью порвать со своей национальной идентичностью Багрицкий так и не смог. Не даром он обращался к ней в своей последней поэме «Февраль», подводя итог жизненного пути.

Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа…
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из-под которой седой спиралью
Спадают пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной…
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь…

«Резал школьников, как автоматическая мясорубка»

Но летящие в ночи фары и грузовики со штыками, проложившие Багрицкому путь в русскую литературу будут потом. А поначалу путь его лежал отнюдь не через иудейские религиозные учебные заведения — хедер и ешиву (попытка семейного обучения древнееврейскому сразу не задалась — прим. ред.), а через реальное училище В. А. Жуковского на Херсонской улице. Называлось оно не в честь великого поэта и воспитателя Александра II Василия Андреевича, а в честь его хозяина и директора Валериана Андреевича, о котором Лев Давыдович Троцкий вспоминал: Король южнорусского юмора, всадивший дюжину ножей в спину революции. К 140-летию Аркадия Аверченко

«Географа Жуковского боялись, как огня. Он резал школьников, как автоматическая мясорубка. Во время уроков Жуковский требовал какой-то совершенно несбыточной тишины. Нередко, оборвав рассказ ученика, он настораживался с видом хищника, который прислушивается к звуку отдаленной опасности. Все знали, что это значит: нужно не шевелиться и по возможности не дышать. Один только раз на моей памяти Жуковский чуть-чуть поотпустил вожжи, кажется, это было в день его рождения».

О том, каким реалистом был Эдик Дзюбан, ставший уже Дзюбиным, рассказывал его одноклассник Даниил Деснер:

«С Багрицким — Эдькой Дзюбиным… я учился в Одесском реальном училище В.А. Жуковского на бывшей Херсонской улице д. № 26. Два года в первом и во втором классе: 1905 и 1906 годы я сидел с Эдькой за одной партой. Нужно сказать, что учился он не особенно успешно, но зато карикатуры на педагогов рисовал он мастерски, и по нашей просьбе, моментально, на рисовальной бумаге карандашом или углем появлялась удивительная по сходству карикатура».

Писал Деснер и том, что исключили Багрицкого из училища «за тихие успехи при громком поведении». Потом он туда вернулся в 1910-1912 годах, но завершил учение не там, а в землемерном училище (1913-1915).

«Он говорил специальным плебейским, так называемым «жлобским» голосом. Это было небрежное смягчение шипящих, это было «е» вместо «о». Каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через плечо. Так говорили уличные мальчишки, заимствующие манеры у биндюжников, матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кипел одесский порт», — таким впервые увидел реалиста Эдьку Дзюбина гимназист Валька Катаев, уже сотрудничавший на литературной почве с Союзом Русского Народа. День в истории. 10 июля: в Одессе родилась племянница Троцкого, ставшая лауреатом Сталинской премии

Собирался ли Эдька стать землемером — неизвестно. А вот то, что параллельно с учёбой, в 1914 году он работал редактором в одесском отделении Петроградского телеграфного агентства (ПТА) и служил в качестве делопроизводителя 25-го врачебно-писательного отряда Всероссийского союза помощи больным и раненым — известно наверняка.

Точно зафиксировано и то, что в 1915 году он участвовал в персидской экспедиции генерала Николая Баратова. Но дошел ли Эдька до Хамадана или только готовил это героическое мероприятие, история умалчивает.

«Трудно дело птицелова»

Первые стихи молодого поэта были напечатаны в 1913 и 1914 годах в альманахе «Аккорды» (№ 1-2, под псевдонимом «Эдуард Д.»).

С 1915 года под псевдонимом «Эдуард Багрицкий», «Деси» и женской маской «Нина Воскресенская» он начал публиковать в одесских литературных альманахах «Авто в облаках» (1915), «Серебряные трубы» (1915), в коллективном сборнике «Чудо в пустыне» (1917), в газете «Южная мысль» стихи, отмеченные современниками подражанием Стивенсону, Маяковскому и Гумилёву.

Шла Первая мировая война и Багрицкого явно не оставила в стороне патриотическая волна, характерная для ее начального периода. В стихотворении «Славяне» после идиллической картины единения языческих предков с природой «Приходят с заката тевтоны / С крестом и безумным орлом», в дело вступают мечи с топорами и вот уже вырезанные сердца находников брошены к алтарю Перуна.

Но самым знаменитым стихотворением раннего Багрицкого был «Птицелов», который и до сих пор популярен у любителей авторской песни благодаря Татьяне и Сергею Никитиным. Это же слово стало и шифром для Багрицкого в романе-ребусе его приятеля Валентина Катаева «Алмазный мой венец». День в истории. 28 января в Одессе родился знаменитый советский писатель, который сражался за Новороссию

«Небольшой шрам на щеке. Медленно созревая, сделался тем прославленным поэтом, имя которого — вернее его провинциальный псевдоним — принимается как должное», — припечатал на века Валентин Петрович.

Он же дал описание Багрицкого, которое делает образ поэта зримым:

«Его руки с напряжёнными бицепсами были полусогнуты, как у борца, косой пробор растрепался, и волосы упали на низкий лоб, бодлеровские глаза мрачно смотрели из-под бровей, зловеще перекошенный рот при слове «смеясь» обнаруживал отсутствие переднего зуба. Он выглядел силачом, атлетом. Даже небольшой шрам на его мускулисто напряжённой щеке — след детского пореза осколком оконного стекла — воспринимался как зарубцевавшаяся рана от удара пиратской шпаги. Впоследствии я узнал, что с детства он страдает бронхиальной астмой и вся его как бы гладиаторская внешность — не что иное как не без труда давшаяся поза».

А то, что Эдька знал птичьи повадки, удостоверяет другой его приятель тех лет, писатель Сергей Бондарин:

«И вот пачка книг уже подвязана к ременному поясу, фуражка легким толчком сдвинута на затылок, и вы вдруг зашагали к старому Александровскому парку, аллеи которого проложены вдоль самого обрыва к берегу моря, — заветное местечко всех казноправов.

Вы уже видите на аллеях среди мокрых кустов отдельные фигурки. В походке, в каждом жесте этих человечков вы угадываете то же самое состояние, которое охватывает вас, — и восторг, и опасливость.

Эдуард всегда предпочитал одиночество. Я хорошо его понимаю. Трудно дело птицелова. Он раскидывает среди кустов силки, а сам притаился. Искусный свист послышался в тишине парка. В этом деле Эдуард был большим мастером. Уже одним этим искусством подсвистывать птицам Эдуард властно утверждал права на свои вольные, чистые, строгие заимствования из Бернса, на свое подражание фламандскому герою Уленшпигелю». От Киева до Севастополя, от Донбасса до Одессы. Юг России Константина Паустовского

Тогда в Одессе возник круг молодых авторов, который Валентин Катаев много лет не без зависти охарактеризовал так:

«Птицелов принадлежал к той элите местных поэтов, которая была для меня недоступна. Это были поэты более старшего возраста, в большинстве своем декаденты и символисты. На деньги богатого молодого человека — сына банкира, мецената и дилетанта — для этой элиты выпускались альманахи квадратного формата, на глянцевой бумаге, с шикарными названиями «Шелковые фонари», «Серебряные трубы», «Авто в облаках» и прочее в этом роде. В эти альманахи, где царили птицелов и эскесс как звезды первой величины, мне с моими реалистическими провинциальными стишками ходу не было. Еще бы! Они даже свою группу называли «Аметистовые уклоны». Где уж мне!»

И конечно же в творчестве Багрицкого особое место занимает город у моря и его люди — моряки, контрабандисты, рыбаки.

Вот взгляд откуда-то из рыбацкого посёлка:

В сумраке, без формы и без веса,
Отбежав за синие пески,
Подымает черная Одесса
Ребра, костяки и позвонки…

Отдельного произведения удостоился даже рыбацкий улов, и в стихотворении «Скумбрия» мы читаем такие строки:

За нами порт и говорливый город,
Платаны и акации в цвету,
Здесь ветры нам распахивают ворот
И парус надувают на лету.

Были отдельные стихи о порте, о юнге и моряках, но конечно же самые знаменитые в этом одесском ряду строки (по сей день не потерявшие своей актуальности) заслужили три контрабандиста — Янаки, Ставраки и Папа Сатырос:

Ай, греческий парус!
Ай, Черное море!
Ай, Черное море.
Вор на воре!

«Нас водила молодость…»

Впрочем своё место в советской литературе Эдуард Багрицкий получил не за рифмы о черноморском жаргоне, ставриде, ночной Дерибасовской, одесских рыбаках и пароходах из Севастополя в порту.

«Нам, мечтающим об оружии, сразу досталось оно в неограниченном количестве, — вспоминал поэт в 1930-е годы. — Почти все мои друзья перестреляли друг друга от неумения обращаться с ним. Я прострелил себе только левую ладонь…», — рассказывал сам Багрицкий о первых, февральских её днях. Беня Крик по-донецки? Как Исаак Бабель искал в Донбассе вдохновение для нового героя

Писательница Зинаида Шишова вспоминала: «…Багрицкий пришел в революцию, как в родной дом. Бездомный бродяга и романтик, он пришел, сел, бросил кепку и спросил хлеба и сала».

В отличие от приятеля Вали Катаева выбор перед Эдькой не стоял. Для белых и петлюровцев он «пятым пунктом» не вышел, а махновцев описал в «Думе об Опанасе». «Думаете, что на самом деле для Багрицкого еще неясно, где и с кем ему быть? У него же друзья чекисты!» — говорил о выборе поэта Владимир Маяковский.

В апреле 1919 года Багрицкий добровольцем вступил в Красную Армию, служил в Особом партизанском отряде ВЦИКа, после его переформирования — в должности инструктора политотдела в Отдельной стрелковой бригаде, писал агитационные стихи. И не только их. Например, такое:

О, кукушка былинная! Ныне,
Позабыв заповедную тишь,
Над вороньей и волчьей пустыней
Ты, как ясная лебедь, летишь…

В июне 1919 года вернулся в Одессу, где вместе с Валентином Катаевым и Юрием Олешей работал в Бюро украинской печати (БУП). С мая 1920 года как поэт и художник работал в ЮгРОСТА (Южное бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства), вместе с Юрием Олешей, Владимиром Нарбутом, Сергеем Бондариным, Валентином Катаевым. Публиковался тогда в одесских газетах и юмористических журналах под псевдонимами «Некто Вася», «Нина Воскресенская», «Рабкор Горцев».

В декабре 1920 года Багрицкий женился на старшей из сестёр Суок — Лидии Густавовне. А в 1922 году у них родился сын Всеволод, тоже впоследствии популярный поэт. День в истории. 3 марта: в Елисаветграде родился автор «Трех толстяков»

«Уже трудно найти свидетелей «литературной Одессы 20-х годов», участников бурных незабываемых чтений в аудиториях университета, в мастерских художников, в опустошенных квартирах, принадлежавших сбежавшим богачам. Ищу и не нахожу участников безудержных поэтических бдений, прогулок на рассвете с чтением стихов — через весь город из клуба железнодорожников на Молдаванке, где вокруг старшего товарища Эдуарда Багрицкого группировалась демократическая молодежь кружка «Потоки»…

Среди публики за столиком в углу сидела молодая стриженая женщина с милым веселым лицом. Она пытливо, очень заинтересованно, хотя и несколько недоуменно, наблюдала через пенсне за несложными событиями инсценировки, внимательно рассматривала престарелого поэта-трактирщика. Это была Лида Суок — жена Эдуарда… — вспоминал С. Бондарин, — Знакомых и друзей у Эдуарда Георгиевича встречалось немало. Паустовский тоже рассказывает о том, что чуть ли не каждый встречный на улицах Одессы был приятелем Багрицкого».

Жизнь молодой семьи тот же Бондарин описывал так:

«Молодая семья — и скажем это без обиняков — по причине бедности кочевала с квартиры на квартиру. В какой-то особенно трудный момент она устроилась на антресолях в обширной коммунальной квартире. Антресоли помещались над ванной и уборной, и высокие окна были общие, благодаря чему в ванной хорошо было слышно, что делается на антресолях».

Когда в Одессе запахло украинизацией и русские литераторы всех национальностей там стали неуместны, Багрицкий уехал сначала в Николаев, а потом в Москву, вернее, в Кунцево, бывшее в те времена ближним пригородом столицы.

«Белая палата, Крашеная дверь»

В Кунцево поэт прожил девять лет. Оттуда на пригородном поезде возил в московские редакции «Думу об Опанасе» (1926). Сама эта поэма очень расстроила родню Эдика: представьте себе, эпиграф к ней взят из антисемитской поэмы Шевченко «Гайдамаки»! Кровавая, страшная, необузданная, но очень пришедшаяся ко времени и к месту.

Украина! Мать родная!
Молодое жито!
Шли мы раньше в запорожцы,
А теперь — в бандиты!

А потом была квартира в самом центре Москвы, в Камергерском переулке. Там у Багрицких была домработница Маша, которую смертельно больной поэт отучал чавкать за столом: «Маша, ешьте брынзу внутрь!» День в истории. 31 мая: родился конкурент Шолохова в борьбе за Нобелевскую премию

«В этот поздний период Багрицкому стало доступно то, чего так не хватало ему в молодости, — ощущение значительности своей судьбы, понимание того, что его биография — это и есть одна из важных тем современности. Человек двадцатых годов почувствовал себя в Багрицком. Тут была выражена духовная работа целого поколения. Поэтому-то лирика Багрицкого и стала лирикой на грани эпоса» — так описывал зрелого Багрицкого Сергей Бондарин.

Там и появилась «Смерть пионерки» (1932), написанная под впечатлением смерти дочери хозяев квартиры, которую в Кунцеве снимал поэт. Впрочем, эту поэму отдавала в набор Лидия Густавовна. Эдуард уже из-за своей застарелой астмы почти не мог двигаться. Эти стихи очень понравились главному читателю СССР — товарищу Сталину, и их стали декламировать школьники от Мурманска и до Владивостока.

Бескомпромиссность разрыва с прошлым — с религией, с миром родителей — вот что нужно было внушить поколению сверстников Павлика Морозова. И умиравшая от скарлатины девочка не ведётся на просьбы несчастной матери:

Не противься ж, Валенька!
Он тебя не съест,
Золоченый, маленький,
Твой крестильный крест.

Но какой может быть крест, какая скучная мама, когда вокруг такая страна, такие события:

Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

Возникай содружество
Ворона с бойцом —
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.

И умирающий ребёнок не берёт крест, отказывается от христианской кончины, глядя «В мир, открытый настежь бешенству ветров». Конечно же традиционного прощания с усопшим не было и после того, как 16 февраля 1934 года скончался и сам Эдуард Багрицкий. В последний путь его провожал не раввин, а целый эскадрон красной кавалерии. Но этот эскадрон проводил поэта в последний путь не целиком — его мозг был извлечен и направлен в специальный институт, созданный советской властью для научного изучения феномена гениальности. Михаил Зощенко и его «яд зоологической враждебности к советскому строю»

Не дожил Багрицкий ни до съезда советских писателей, ни до ареста жены, проведшей в ГУЛАГе девятнадцать лет и прожившей до 1969 года. Зато его мама, Ита Абрамовна, умершая в 1939 году, успела увидеть всё.

Вернее, почти всё. Того, что Савенко-родители в честь Багрицкого назовут сына, ставшего впоследствии литератором Лимоновым, не мог предположить никто.


источники:

http://www.syl.ru/article/300558/bagritskiy-eduard-biografiya-i-semya

http://ukraina.ru/history/20201103/1029479014.html