Анатолий Зверев Художник биография Личная

Гений с умственной инвалидностью

Заголовок статьи к нашему герою относится только символически, так как Анатолий Зверев из «гигиенических», а скорее всего, из бредовых соображений предпочитал пить спиртное из горлышка. Но обо всё по порядку.

Анатолий Тимофеевич Зверев (1931–1986) — русский художник-авангардист, создатель циклов графических работ, автор более тридцати тысяч произведений. Многие биографические данные о нём представляются анекдотичными, но при более внимательном подходе находят своё психопатологическое обоснование.

Анатолий происходил из самой простой семьи, в которой отец являлся инвалидом войны первой группы, а неграмотная мать работала дворником. Родители злоупотребляли алкоголем, и семь из десяти детей супругов умерли во младенчестве. И невольно появляется мысль, что если у Зверева отсутствовала наследственная одарённость (от кого?!), практически не было специального образования, то не психическое ли расстройство стало одной из причин его оригинального художественного стиля?

Но продолжим анализ патографических данных. Анатолий с детства имел «серьёзные проблемы с психикой», которые проявлялись резкими колебаниями настроения, странностями в поведении и антисоциальностью. После шестого класса бросил школу, а затем и училище. В своей «Автобиографии» он писал: «…я рос болезненным и слабым. Учился очень неровно и имел оценки всякие… Впоследствии мне удалось каким-то образом окончить семилетку и получить неполное среднее образование… …художником я не мечтал быть…» (Шмелькова Н.А., 1999).

В 1951 году Зверев поступил в Московское областное художественное педагогическое училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года, но уже с первого курса был отчислен, по одним данным, «из-за внешнего вида», по другим – «из-за богемно-анархического поведения». Московский художник Адольф Иванович Демко вспоминал, что «Толик ходил в основном на специальные предметы (живопись, рисунок), прогуливая общеобразовательные, по которым нахватал двоек. Держал себя независимо, богемно. Мог прийти — одна нога в валенке, другая в сапоге. Это вызывало недовольство администрации, педагогов, поскольку подавало “дурной” пример другим. Тут он ещё отпустил бороду (ученикам тогда это запрещалось). Директор вызвал его к себе, стал распекать за то, что Толик прогуливает, игнорирует общеобразовательные предметы, вызывающе ведёт себя, отпустил бороду и, показывая на висящие на стене портреты тогдашних членов Политбюро, сказал, что вот у них нет бород, на что Толик ответил, что они ему не указ. Рассвирепевший директор выгнал его из кабинета и тут же последовал приказ об исключении». (Демко А.И., 2006). Так что формально гениального в будущем живописца Анатолия Зверева с полным основанием можно считать самоучкой и «недоучившимся любителем».

Тем не менее в армию Анатолия Зверева призвали, что вряд ли свидетельствует о высокой психиатрической квалификации медицинской комиссии военкомата. Поэтому не удивительно, что вместо положенного срока Зверев уже через семь месяцев был комиссован в связи с наличием у него психического заболевания. Диагноз стал известен много позже (шизофрения), сам Зверев заявлял, что его освободили от службы по «умственной инвалидности», поставив на учёт к врачу-психиатру.

«О службе Зверева также ходят легенды и предания, инспирированные отчасти им самим (о потоплении армейского катера, о том, как он «проткнул штыком офицера и лег в психушку на излечение», о нежелании выполнять команды и т.п.). Все они сводятся к простому факту – художник категорически не мог встроиться в систему, требующую обезличивания и подчинения». (Соловьёв С., 2015). Нечто подобное писал о себе и страдавший шизофренией поэт-авангардист Велимир Хлебников, когда его призвали в армию в 1916 году. Он считал, что у него «свой сложный ритм, вот почему особенно тяжела военная служба, навязывающая иго другого прерывного ряда точек возврата, исходящего из природы большинства…». (Хлебников В.В., 1933). В случае Зверева, правда, «социально-психологическую базу» под его психическое расстройство подводили доброжелательные биографы.

Звереву ничего не оставалось, как податься в маляры. Он продолжал заниматься живописью, но на приобретение красок денег часто не хватало, и он удивительно ловко зарабатывал их игрой в шашки. Судьба наградила его почему-то ещё и этим талантом. Может быть, чтобы помочь реализоваться таланту живописному? С другой стороны, люди, имеющие шизоидный радикал (интровертированость), часто отличаются повышенной способностью к подобного рода стратегическим играм, и в прежние (докомпьютерные) времена можно было нередко наблюдать «чудаковатых индивидуумов» с шахматной доской подмышкой, идущих в сквер в поисках партнёров по игре.

В 1954 году Зверев «прибился» к художественной студии в Детском городке парка Сокольники. Стараясь материально помочь талантливому юноше, сотрудники давали ему платные заказы – написать плакат или объявление, а затем даже устроили на штатную должность художника. Но Зверев не смог удержаться на работе из-за своего психического расстройства. «При первом же знакомстве Толя производил впечатление человека со странностями. Был неимоверно брезглив и говорил, что не во всяком доме может есть и пить… Он был вспыльчив и порой терял контроль над собой… Однажды он ушел от Румневых часов в десять вечера и, когда проходил контрольные турникеты на станции метро “Кропоткинская”, у него в автомате застрял пятак. Это привело его в бешенство, и он начал бить турникеты ногами. Конечно, он сейчас же попал в комнату милиции метрополитена… Придя в себя, он ответил на вопрос, откуда и куда он шел. Дал телефон Румневых. Туда позвонили, и Александр Александрович пришёл за ним и проводил домой. Боясь, что Толя может попасть в большую неприятность, он решил показать его врачу-психиатру, своей знакомой. Врач пришла инкогнито в условное время, когда Толя был у Румневых и понаблюдала за ним, поставив в итоге совершенно точный диагноз его болезни. От неё были получены советы, что и как надо предпринять, чтобы Толя получил инвалидность по болезни и, соответственно, пенсию. Из-за его состояния неуравновешенности за него всё время приходилось беспокоиться — как бы он не попал в какую-нибудь неприятную историю. В пятидесятых годах он ещё не пил. Мы наивно пытались хорошо его одеть на все сезоны года. Но деньги и вещи у него молниеносно исчезали. Он угощал приятелей, давал деньги тому, кто просил, раздавал свои вещи». (Попова-Плевако З.П., 2006). Последние строки — ещё одна удивительная патографическая параллель с поэтом Велимиром Хлебниковым.

Во время Международного фестиваля молодёжи 1957 года в Москве, к изумлению советской части комиссии, Анатолий Зверев получил золотую медаль на конкурсе живописи. Бразильский бизнесмен предлагал ему уехать, говоря, что он станет миллионером, но Зверев отказался. Именно тогда председатель жюри, известный мексиканский художник Сикейрос признал его работы лучшими. После такого успеха имя Анатолия Зверева становится известным на Западе.

В 1960 году американский журнал «Life» вышел с репродукциями Зверева и статьёй Александра Маршака «Искусство России, которое никто не видит». Это было яркое свидетельство мирового взлёта художника, в то время как в России он оставался фигурой андеграунда. Есть сведения, что и «Пабло Пикассо назвал Зверева лучшим рисовальщиком эпохи». (Плутник А.У., 2011). Так что мировая известность пришла к нему сразу, что, согласитесь, в истории живописи большая редкость. Картины его покупались нью-йоркским Музеем современного искусства, когда он ещё только начинал свою творческую карьеру.

Рассмотрим, как распорядился достигший славы художник своей жизнью и в чём состояли особенности его творчества, так поразившее всех, кто видел его картины? Сразу бросается в глаза, что и в первом, и во втором случаях у Зверева доминировали психические расстройства, которые и определяли основные черты его личности и творчества.

Так как Анатолий был уверен, что власти могут преследовать его за тунеядство , он вёл скитальческий образ жизни, предпочитая ночевать у разных знакомых и в разных местах. Коллекционер живописи и писательница Наталья Александровна Шмелькова, как и большинство других современников Зверева, пытается найти психологически понятное для здоровых людей объяснение неадекватному поведению художнику. «Что же касается именно юродства, то это была излюбленная, выбранная им самим, манера поведения в обществе. И эта маска юродивого защищала его от внешнего мира, позволяя остаться в своём, тайном, не давая войти в него постороннему». (Шмелькова Н.А., 1999). Ей вторит другой биограф: «…было совершенно ясно, что “сумасшествие” Зверева – это маска. Более того, быть юродивым, как он, — тяжелейший крест… Прочее было спектаклем в выбранном им амплуа бродяги, от чего он получал огромное удовлетворение. Ему нравилось, что богатые и лощёные господа восхищаются его работами, которые висят в дорогих рамах, продаются по всему миру, что такой великий мастер, как Пикассо, высоко их оценил». (Брусиловский А., 2004).

У Зверева было два увлечения, не считая, разумеется, живописи. Он был весьма сильным шашистом, а также любил смотреть футбольные матчи. В последнем случае его бредовые переживания проявлялись особенно ярко. Художник Владимир Николаевич Немухин вспоминает: «Билеты он брал сразу на все трибуны. Билетов по двадцать брал. Для чего? Чтобы в случае чего можно было бы мгновенно смыться. У него была настоящая мания преследования… И вот покажется ему, что за ним кто-то следит, и он волочёт меня на какую-то другую трибуну — с северной на южную, например. «Ты либерал, ты ничего не понимаешь. Ты что, не видишь, что за нами следят, за нами ходят?» Или хватает меня и выводит на какую-то другую улицу, тут же ловит такси, запутывая следы. Короче, были у него свои странности. Например, совершенно фантастическая брезгливость. Как-то я ночевал у него дома в Свиблово. По дороге мы заехали с ним в аптеку, где он купил громадное количество соды, которой обсыпал всю квартиру — стол, пол, комод, диван, на котором я должен был спать и т.д. Дома он почти никогда не ел». (Немухин В.Н., 2006).

Но всем его знакомым было хорошо известно, что скитальчество Зверева не было обусловлено его бездомностью. У него имелась собственная квартира, но в он боялся в ней ночевать, так как считал, что там его легче всего поймать милиционерам и «посадить принудительно в дурдом».

В 1958-1965 годах Зверев находился в гражданском браке «со спортсменкой Люсей», которая родила ему двоих детей. Художник Дмитрий Петрович Плавинский дополнял эту семейную «идиллию» следующими фактами: «Свою жену Люсю с двумя детьми Зверев запирал, уходя в Сокольнический парк играть в шашки, на амбарный висячий замок». (Плавинский Д.П., 2006). «Спортсменка Люся», по нашему мнению, тоже имела все права на «умственную инвалидность», так как выходя на редкие прогулки со Зверевым, привязывала к голове подушку, говоря: «Жена гения должна беречь себя!» Но когда она не выдержала тяжёлой жизни с психически больным человеком, что не удивительно, и ушла от него, Зверев запил уже безостановочно вплоть до своей смерти в 1986 году.

Несколько слов о его внешности и образе жизни, которую современники описали весьма подробно. Так «…рубашки носил, вывернув наизнанку. Объяснял: швы трут». (Плутник А.У., 2011). Вся одежда вплоть до исподнего была, как правило, с чужого плеча. Иногда возникали довольно причудливые комбинации: «архимодный пиджак с узкими рукавами, из-под обшлагов которого вылезает бумазейное, цвета траура, нижнее бельё, чередуется со спортивным регланом в красных винных пятнах. Из-под пиджака обязательно торчат (конверт в конверте) несколько воротников рубашек, скажем, в такой последовательности: эластиковая глянцевая чешуя ярко-красной рубашки…, далее выбивается ворот “не нашей” с обойной набивкой, венчает дело матросская тельняшка. По мнению Зверева, так чище, …чтобы микробы не садились и не заражали белое зверевское тело». Художник Михаил Сергеевич Кулаков очень образно описывает некоторые особенности «стерильного» метода еды Зверева и образа его жизни, которые безусловно свидетельствовали о бредовом расстройстве художника. «…из хлеба изымает сердцевину и крошит, нет ли отравы, корку не ест, как первичный слой, сообщающийся с воздухом, внешним миром, состоящим из планктона, бацилл, всякой заразы. В хлеб втыкает зажжённые спички. И такая иллюминация часто устраивается в центре ресторанного зала, отражённая многократно в зеркалах, на виду ошеломлённой публики. Зверев признаёт только один вид общественного транспорта — такси… План Зверева прост: как можно быстрее добраться до очередного знакомого, где можно скрыться от враждебного мира. Секретом для всех остаётся неразрушимость зверевской личины: как при такой жизни, в состоянии постоянного напряжения и в бегах от охотников, Зверев сохраняет образ личности и не деформируется при всех симптомах шизофрении? Зверев 58-го года и Зверев 75-го года — одно и тоже лицо, одна душа, один ум. Правда, появился второй подбородок, живот и одышка. Не более. Физические разрушения. Не психические». (Кулаков М.А, 2006). Психически нарушения у Зверева и довольно яркие, что хорошо видно из приведённой цитаты, безусловно имели место. И диагностировать их можно как хроническое бредовое (параноидное) расстройство или как паранойяльную форму шизофрении с бредом отношения и преследования. Их не смогло заглушить даже систематическое пьянство. При этом следует отметить, что сочетание шизофрении и алкоголизма можно рассматривать как «условно благополучное» в клиническом плане, поскольку алкоголизм смягчает проявления шизофрении, а шизофрения сдерживает алкогольную деградацию личности. Видимо, именно поэтому творческий век художника был достаточно продолжителен, хотя на закате уже стал малопродуктивным.

Злоупотребление спиртными напитками Зверевым нельзя назвать банальным пьянством или типичным для больного алкоголизмом, так как оно тоже сопровождалось внушительным параноидным аккомпанементом. В этом случае делится своим более пристальным к этому процессу женским взглядом поэтесса и журналист Кира Александровна Сапгир: «Перед тем как откупорить поллитру, вынимал из кармана драпового пальто залепленные табачной крошкой ватно-марлевые подушечки из аптеки. Затем, отодрав зубами “бескозырку” с бутылочного горлышка, начинал его тщательно протирать. И только потом мощно присасывался к чистому стеклу; и, если не отобрать, осушал бутылку махом». (Сапгир К.А., 2006).

Зверев, несмотря на немалые доходы, по представлениям советского человека того времени, был и остался люмпеном, почти бомжом, ибо большую часть заработка тратил на бегство от преследователей, санитаров и милиции.

Хотя он имел отдельную квартиру, дома предпочитал не жить, снимая комнату, уезжая в другой город или ночуя у друзей. «А в тёплую погоду иногда вообще ложится спать где-нибудь на бульваре, сделав себе ложе из опавших листьев. Он привередлив в еде и скорее вообще предпочтёт не обедать, чем сесть за стол без вина или водки. Его любимые блюда: грибной суп и жареное мясо. За столом у него появляются те же обезьяньи ухватки, что и во время работы. Ест он подчас руками, а пить предпочитает прямо из бутылки». (Амальрик А.А., 2006).

Зверев редко бывал без денег, во всяком случае, на выпивку ему всегда хватало. Но один он не пил, его тянуло поговорить с собутыльниками, среди которых нередко оказывались и художники. «Уступая Звереву в таланте, они никак не могли этого осознать. Напившись, они говорили ему: “Как художник, ты ничего собой не представляешь, а платят тебе больше, чем нам. Где же справедливость?” После этого страсти нередко накалялись, и дело доходило до побоев, особенно тогда, когда Зверев “огрызался”. Били беспощадно. В этих случаях Зверев, инстинктивно защищаясь, прежде всего прятал между ног правую руку. Левая давно уже была искалечена, она не сгибалась в локте. “Если без правой руки, — говорил Зверев, — то, считай, без хлеба”. Озверевшие художники допускали двойную жестокость: у избитого Зверева они отбирали все деньги и продолжали на них попойку». (Шумский В.С., 2006).

Уже при жизни Анатолий Зверев стал фигурой легендарной. Его знали и художники, и маститые коллекционеры, и простые любители живописи, и дипломаты, и таможенники, и милиционеры. Люди приезжали из других городов и даже из других стран, чтобы заказать картину Звереву. Но найти его в столице было нелегко. Он не стремился зарабатывать большие деньги, которые всё равно не знал, на что расходовать. Не в последнюю очередь и поэтому, он скрывался у кого-нибудь из своих многочисленных друзей, рисовал или сочинял стихи, а в остальное время гениально играл в свои любимые шашки, «попивал водочку и вёл бесконечные разговоры».

О стихах стоит сказать несколько слов. Это была больше игра в рифмовку, но в ней неизменным победителем всегда выходил Зверев. Вот пример его «стихотворения»: «Сталин кристален. Чист как чекист. Полина — полынья. Таню в баню. Снег — нег. Шутя до дождя. Враг коньяк. Вокзал знал. Харакири в квартире. Берут Бейрут. Оба из гроба. Адам, не дам. Порог у ног. Купался и попался. Рак — дурак, а пиво — диво. Балдел не у дел. Старуха — муха. » И так далее до бесконечности, пока его опьяневшие собутыльники не засыпали.

«В последние годы… психическое здоровье Зверева, подорванное спиртным, особенно ухудшилось. “Казалось, пьянство – естественное состояние его жизни”, — вспоминал художник В. Калинин. В 1986 г., после очередного лечения в больнице, Зверев скончался». (Скляренко В.М. и др., 2002).

Читая оставшиеся от Зверева немногочисленные записи, можно увидеть, как неуклюже его мысль пытается «прыгать по островкам логики», как беспомощен он в передаче причинно-следственной связи. Нарушения мышления здесь налицо. Зато в силу законов гиперкомпенсации или по какой иной причине, развилась у него фантастическая способность запечатлевать увиденное самыми невероятными способами.

До 1957 года зависимость от алкоголя и творческое мастерство Зверева прогрессировали почти параллельно. Затем начинаются «ножницы»: пьянство продолжает нарастать, а творчество регрессирует. Время от времени Зверев ещё был способен создавать шедевры, но чем дальше, тем реже. Если поклонники по-прежнему восхищались его беспробудным пьянством, бродяжничеством и юродством, видя в них признаки внутренней свободы и ролевой игры, то скептики не без оснований говорили о профессиональной деградации. Вот оно и было тем «психическим разрушением», которое не заметил один из предыдущих биографов.

Зверева можно считать основателем русского нонконформизма, автором нового художественного стиля «ташизм», крупнейшим представителем которого был американский художник Джексон Поллок (1912-1956), страдавший в свою очередь психопатией и тяжелейшей формой алкоголизма. В 1959 году Зверева подвели к картине Джексона Поллока на проходившей тогда американской выставке в Сокольниках, и сказали: «Вот кому вы подражаете». «Зверев увидел Поллока впервые. Внимательно рассмотрев знаменитую картину и вспомнив, как в ста метрах отсюда он писал веником на огромных фанерных листах, Зверев сказал: «Ну, это академизм. Я ушёл гораздо дальше». (Амальрик А.А., 2006).

В Москве Анатолий Зверев был широко известен лишь в узких кругах. Его картины покупали артисты, дипломаты, писатели, крупные чиновники. В 1965 году французским дирижером и композитором Игорем Маркевичем была устроена персональная выставка художника в Париже в галерее «Мотте», прошедшая с большим успехом. Затем следуют десятки успешных выставок в разных странах мира — Швейцарии, ФРГ, США. Появился даже особый термин – «дип-арт» — «дипломатическое искусство», обозначающий тот вид живописи, который особенно ценится среди иностранцев. Зверев в этом «дип-арте» явно первенствовал.

«Зверевские портреты при этом обыкновенно получались вполне похожими — неудивительно, что коллекционеры (врачи, адвокаты, инженеры) расхватывали их пачками, благо стоили они поначалу всего ничего – трояк за штуку». (Волков С., 2008).

Зверев в первые годы рисовал ненормально много, иногда по 20-30 акварелей в день. Художник мог работать чем угодно, используя для этого любые подходящие, по его мнению, предметы. Его коллега Дмитрий Плавинский рассказывал: «Анатолий работал стремительно. Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, напевая для ритма: “Хотят ли русские войны, спросите вы у сатаны”, — он бросался на лист бумаги, обливал бумагу, пол, стулья грязной водой, швырял в лужу банки гуаши, размазывал тряпкой, а то и ботинками весь этот цветовой кошмар, шлёпал по нему помазком, проводил ножом 2 – 3 линии, и на глазах возникал душистый букет сирени…» (Плавинский Д.П., 2006).

А вот ещё одна зарисовка творческого метода Зверева. «Он побежал на кухню и притащил три соусницы: коричневый ткемали, зеленый ткемали из молодых слив и красный сацибели. Разложил лист на столе и начал рисовать. Он обмакивал пальцы в соус и очень точными, профессиональными движениями наносил мазки на бумагу. Когда нужно было очистить «кисть», просто облизывал пальцы. Распылял ртом. Иногда промахивался, и тогда соус летел на зрителей… Пошли в дело горчица, перец и соль. В результате этой магии через полчаса из хаоса пятен материализовался портрет брата. Чтобы заметить хорошую картину, нужно разбираться в искусстве. Заметить шедевр может каждый. Этот портрет был шедевром». (http://mokenov.com/?p=4547).

Георгий Дионисович Костаки, коллекционер авангардной живописи, который одним из первых стал собирать портреты Зверева и бывал страшно недоволен, когда его подопечный «продавал за бутылку» свой очередной рисунок, вспоминал: «Зверев, вне всякого сомнения, — явление уникальное. Художники Москвы и Ленинграда ценят его особенно высоко и говорят: “Когда Господь помазывал нас, художников, он опрокинул чашу на голову Толи”». (Костаки Г.Д., 2006).

Анатолий Зверев поражал воображение своих заказчиков не только самими портретами, но и манерой их исполнения. «В его жестах удивляла обезьянья цепкость. Казалось, это не он пишет картину, а через него проявляет себя какое-то подсознательное атавистическое начало. И вместе с тем напряжение творчества где-то неуловимо переходило в актёрство, граничащее с хулиганством. Во время работы Зверев стряхивал на свои картины пепел, бросал окурки, вытряхивал мусор. Пишет Зверев на чём угодно и чем угодно». (Амальрик А.А., 2006).

Феерическое мастерство художника позволяло ему делать в очень короткое время огромное количество работ. Так, всего за одну ночь он исполнил более сотни рисунков тушью к «Золотому ослу» Апулея. Но перенапряжение психики, связанное с абсолютной творческой самоотдачей и безжалостной растратой себя, в конечном итоге привело к саморазрушению «бездонной и бездомной личности».

В психиатрии под аутистической личностью понимают человека, больше живущего по своим собственным, одному ему понятным законам, по критериям внутренней, малосвязанной с реальностью жизни. Это ещё один симптом, подтверждающий наличие у Зверева шизофреноподобного расстройства, осложнённого зависимостью от алкоголя.

По нашему мнению, развившаяся до клинической формы зависимость от алкоголя носила вторичный характер и являлась следствием личностного расстройства, поскольку признаки душевного заболевания отмечались у художника ещё с детства. Алкоголь, по-видимому, служил Звереву адаптогеном, позволяющим хоть как-то существовать во враждебном ему мире. В итоге личность художника была жесточайшим образом разрушена, и алкоголь из «творческого вдохновителя» превратился в безжалостного убийцу. То обстоятельство, что, имея безусловный талант и перспективу безбедной жизни в славе, художник предпочёл жизнь бомжа и скитальца, свидетельствует в пользу эндогенного заболевания.

Вполне возможно, что столь оригинальная, даже «экстравагантная» нервно-экспрессионистская манера рисования могла сформироваться у художника лишь на основе такой сложной психической патологии. Философ и психолог Вадим Петрович Руднев утверждает: «Авангардная культура это всегда шизофреническая культура». (Руднев В.П., 2011).

Филолог, психолог и бард Вадим Владимирович Егоров посвятил Анатолию Тимофеевичу Звереву такое стихотворение:

«В контору — этот, тот — в забой.
Четвёртый — речь толкает…
А у художника — запой:
Профессия такая.
Он пьёт весною и зимой,
Пьёт осенью и летом,
Как это страшно, Боже мой!
Как непонятно это…
Живёт, сивухою разя
И матерясь безбожно.
Ему без выпивки нельзя,
Без остального — можно.
Всё ближе роковая мгла.
В горниле будней тряски
Нет ни подруги, ни угла,
Но есть глаза и краски.
Когда судьба уносит нас
К паденьям и победам,
К нему является тот час,
Который нам неведом.
Он перестанет быть шутом
И, не боясь опалы,
Он по холсту размажет то,
Что под руку попало.
Да-да, на холст он нанесёт
Табак, зубную пасту,
Помаду, пепел, охру — всё,
Что под рукой. И баста!
Он будет этот горький мёд
Месить, как тесто месят.
Всё это таинство займёт
Минут, наверно, десять.
Блеснёт забытое винцо…
И среди лиц несметных
Взойдёт бессмертное лицо
Кого-нибудь из смертных.
Года посыплются, как град,
Всему землёй одеться,
Но не лицу. Оно стократ
Переживёт владельца.
Ну, что же… Так тому и быть
От лета и до лета.
А что художник? Будет пить
До нового портрета.
В чужие биться этажи
Нетрезво и недужно…
Нельзя так жить!
Нельзя так жить!
…А может, так и нужно?»

Анатолий Зверев Художник биография Личная

В конце 1960-х в Москве по улице Горького шли два не очень трезвых художника: Дмитрий Плавинский и Анатолий Зверев. Внезапно Плавинский предложил: «Давай зайдем в гости к Асеевой!» И уже через несколько минут нежданные гости сидели за накрытым столом: хрусталь, столовое серебро, дорогие закуски. В доме антикварная мебель, хорошая библиотека, живопись в солидных рамах. Но 37-летний Зверев, одетый в какие-то лохмотья, ничуть не смущен тем, насколько его внешний вид контрастирует с обстановкой: он, не отрываясь, смотрит на хозяйку, благородную даму, которой уже за семьдесят. Внезапно он восклицает: «Старуха, я тебя люблю!» Так начался роман одного из самых ярких художников-авангардистов ХХ века и вдовы поэта Николая Асеева, знаменитой «музы русского футуризма».

Жизнь Анатолия Зверева была судьбой «неустроенного гения». Он родился в 1931 году в Москве, в семье бухгалтера-инвалида и уборщицы. Полуголодное детство, постоянные болезни, но внезапно мальчик увидел картины Леонардо да Винчи и. стал считать его своим другом. С тех пор он постоянно что-то рисовал, лепил, выжигал, и то, что он очень талантлив, было очевидно каждому, кто видел его работы. Однако вскоре стало очевидно и другое: талантливый парень не желал подчиняться общепринятым правилам, а значит, в СССР его ждала непростая судьба.

Он поступил в «Художественное училище памяти 1905 года», но его отчислили с первого курса — за нескрываемое нежелание слушать преподавателей. В 19 лет его призвали на флот — и через семь месяцев демобилизовали по состоянию здоровья: матрос Зверев в припадке ярости набросился на офицера и был отправлен на принудительное лечение от вялотекущей шизофрении.

Вернувшись в Москву, Анатолий устроился на работу маляром. И ходил в музеи. Там и учился. Преподаватели ему были не нужны. Своими учителями он считал теперь не только Леонардо, но и Гойю, Рубенса, Веласкеса.

Потом его работы попались на глаза преподавателю ВГИКа Александру Румневу. Пораженный талантом Зверева, Румнев сделал так, что вскоре о художнике знала вся Москва.

Анатолий Зверев. Николина Гора. 1968

Зверев работал как одержимый. Скупал по дешевке портреты вождей и писал на обратной стороне, краски разводил не на палитре, а в огромном тазу, а если не было красок, писал пеплом, свеклой, помидорами. Мог написать пару десятков картин за день.

Дмитрий Плавинский: «Анатолий работал стремительно. Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, напевая для ритма: „Хотят ли русские войны, спросите вы у сатаны“, — он бросался на лист бумаги, обливал бумагу, пол, стулья грязной водой, швырял в лужу банки гуаши, размазывал тряпкой, а то и ботинками весь этот цветовой кошмар, шлепал по нему помазком, проводил ножом две-три линии — и на глазах возникал душистый букет сирени!»

Его картины покупали, но деньги он моментально спускал. Поэтому, несмотря на то, что Зверев был модным и востребованным художником, он по-прежнему не имел ни собственного жилья, ни мастерской, одевался как бомж, скитался по случайным знакомым и, конечно же, ужасно пил. При этом он пользовался невероятным успехом у женщин, что, впрочем, неудивительно: Зверев был не только талантливым художником, но и очень интересным собеседником, писал стихи, музицировал.

В 1965 году Зверева узнали в Европе: его выставки с успехом прошли во Франции и Швейцарии. Известна такая история (которая, впрочем, вполне могла быть байкой самого Зверева): когда слава художника стала международной, с ним пожелала встретиться сама Екатерина Фурцева. Узнав об этом, Зверев облачился в самую рваную одежду, какую только смог найти, облил себя водкой, взлохматил волосы и бороду, обернул ноги газетами, всунул их в калоши и отправился на прием. Увидев его, Фурцева смогла лишь прошептать: «Вы кто?» «Я Зверев», — гордо сказал художник и, вытащив из кармана газету (между прочим, «Советскую культуру», весь спектакль был тщательно продуман!), громко в нее высморкался, осторожно свернул и положил обратно в карман. «Идите, идите с богом», — только и смогла сказать Фурцева.

Дмитрий Плавинский вспоминал: «Свою жену Люсю с двумя детьми Зверев запирал, уходя в Ботанический сад играть в шашки, на амбарный замок. Оставлял ей краску и стопу бумаги — чтобы к вечеру все было изрисовано. У Люси тогда был период «кипящих чайников». Чтобы создать эффект кипения, Люся обмакивала пятерню в разные краски и шлепала ею по «чайнику». И так из листа в лист — бесконечная серия. Зверев приходил вечером и на всех «чайниках» ставил свое знаменитое «АЗ». Вся пачка этих «чайников» была предложена Игорю Маркевичу для выставки в Париже. Когда впоследствии Зверев получил фотографии той парижской экспозиции, люсины чайники занимали центральную часть выставки. Он крайне опечалился: «Неужели французы в живописи ничего не понимают?»

Оксана (Ксения) Михайловна была почти на сорок лет старше Зверева. Она родилась в Харькове в 1892 году. У нее было четверо братьев и четыре сестры, их большой гостеприимный дом был в 1910–1920-х годах центром художественной жизни города. В их доме бывали Хлебников, Пастернак, Маяковский, Бурлюк, они устраивали поэтические и музыкальные вечера.

Лиля Брик писала: «Синяковых пять сестер. Каждая из них по-своему красива. Жили они раньше в Харькове. Отец у них был черносотенец, а мать человек передовых взглядов и безбожница. Дочери бродили по лесу в хитонах, с распушенными волосами и своей независимостью и эксцентричностью смущали всю округу. В их доме родился футуризм. Во всех них поочередно был влюблен Хлебников, в Надю — Пастернак, в Марию — Бурлюк, на Оксане женился Асеев».

Николай и Оксана Асеевы

В 1920-е годы Оксана вместе с двумя сестрами и с одним приятелем вышли на Гоголевский бульвар, вся четверка была абсолютно нага, правда, на груди молодого человека была завязана лента, на которой была написано: «За свободу нравов!» Прогулявшись по бульвару, они сели в трамвай, приведя пассажиров в полное изумление. Так Оксана и ее сестры боролись с обыденностью и с общепринятыми приличиями.

«Когда наша мама умирала, — вспоминала Оксана Михайловна, — она позвала Надю и сказала: „Ради Бога, не пускайте ко мне священников. А сыграйте мне концерт Аренского“. Когда отец пришел со священником, им категорически не давали войти. Вера села за рояль и начала играть концерт. А мещане говорили: „Смотрите, радость в семье Синяковых. Мать умирает, а они играют!“ Мы были эстетически выше других, поэтому нас не любили. Вся наша юность прошла под знаменем искусства. »

В 1916 году Оксана вышла замуж за Асеева. Они прожили вместе до самой его смерти в 1963 году, и все эти годы он ее обожал и посвятил ей множество стихов.

Не за силу, не за качество

Золотых твоих волос

Сердце враз однажды начисто

От других оторвалось.

Я люблю тебя ту самую —

Все нежней и все тесней,

Что, назвавшись мне Оксаной,

Шла ветрами по весне.

«Этот человек — мой любовник»

Их любовь не была ни выдумкой, ни эпатажем. Зверев говорил об Оксане Михайловне: «Она для меня как Богородица, и мать, и жена, и дочь». Писал ей стихи:

Здравствуй, солнышко, мой свет,

голубая с тенью.

У любви один ответ —

. Здравствуй, розочка и цвет,

незабудка милая. Мой всегда тебе совет

взять меня из Свиблова.

(В Свиблове у Зверева был угол в квартире, где жила его сестра с детьми.) А ее свободолюбивая натура, казалось, сразу признала в нем родственную душу, «зеркало» своей прежней жизни, а еще гения — уж гениев-то она на своем веку повидала немало! Они могли часами болтать друг с другом, шутить или просто сидеть рядом и наслаждаться своим счастьем.

При этом жизнь со Зверевым была непростой. Несмотря на обретенное счастье, продолжалось его пьянство, а с ним и пьяные дебоши. Асеева терпеливо сносила его выходки. Когда он приходил к ней пьяный, она его не пускала в дом, и он укладывался на газетах у ее порога. Утром же она его уже впускала, кормила. Если соседи вызывали милицию, чтобы усмирить дебошира, Оксана Михайловна всегда его защищала: «Товарищи милиционэры, будьте с ним осторожней. Он великий художник, не делайте ему больно. Пожалуйста, берегите его руки!»

Анатолий Зверев. Портрет О.М. Асеевой. 1969 г.

Однажды соседка подошла к Оксане Михайловне и сказала: «Боже, как вы терпите этого пьяницу? Давайте сдадим его в милицию, и он больше не будет сюда ходить!» «Тише-тише, я вам скажу по секрету, только вы никому не говорите, — ответила Асеева. — Этот человек — мой любовник». Больше к ней не приставали.

Анатолий Зверев. Портрет О.М. Асеевой. 1968. Холст, масло, зубной порошок

От этого союза осталось удивительное наследие — множество написанных Зверевым портретов Асеевой, на которых она всегда была молода и прекрасна. Он писал ее до самой ее смерти. Когда Оксана Михайловна умерла — случилось это в 1985 году, — он пришел в ее квартиру и остался один перед гробом. А потом попросил принести листы бумаги — чтобы написать последний ее портрет. Сам он умер через год.

По материалам книги Ирины Опимах «Живописные истории», публикации Леонида Лернера «Зверев против Зверева», воспоминаний художников Валентина Воробьева и Эдуарда Штейнберга

Анатолий Зверев: путь русского Ван Гога

Потребовалось более полувека, чтобы по достоинству оценить его произведения. Мы обнаружили самые первую биографию Анатолия Зверева, которую еще при его жизни в 1968 году начал писать драматург и историк Андрей Амальрик. Она до сих пор читается на одном дыхании. Для полноты картины эта биография дополнена сведениями из только что вышедшей книжки «55 фактов о художнике Звереве, которые могут быть интересны всем».

Красивая девушка, боясь шелохнуться, сидит в кресле. Она знает, что художникам нужно позировать неподвижно. Но на этот раз она старается зря. Неряшливый тридцатипятитилетний мужчина, весь вымазанный в краске, за время сеанса ни разу даже не взглянул на нее. С искаженным от напряжения лицом он прямо из баночек льет на бумагу краску, лихорадочно размазывает ее клочком ваты и процарапывает линии ногтями. Через десять минут кисточкой или просто пальцем выводит подпись «А. Зверев», облегченно улыбается и вытирает лоб испачканной рукой. Портрет готов. «. Зверев не художник, его картины – это просто бред больного человека», – сказала о его живописи скульптор Екатерина Белашова, первый секретарь Правления Союза художников СССР. «Это китайский Домье!» – воскликнул знаменитый французский художник и поэт Жан Кокто, увидев рисунки Зверева. «Он способный человек, но у него нет ни школы, ни культуры», – считает Владимир Вейсберг, художник и теоретик, строгие полотна которого экспонируются как в Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке, так и на многих официальных выставках в Москве. «Зверев талантливее всех нас», – возражает ему известный московский художник Дмитрий Краснопевцев.

Гений

По определению Канта, «гений – есть талант создавать то, для чего не может быть дано никакого определенного правила. следовательно, оригинальность должна быть первым свойством гения». Художнику Анатолию Звереву (1931-1986) было дано судьбой 55 лет, чтобы доказать это.
«Детули» «Садись, детуля, я тебя увековечу!», – таким было любимое обращение Зверева к прекрасным дамам, своим потенциальным моделям. В результате создавалась нескончаемая галерея женских образов, каждый из которых несет в себе не только реальные черты той или иной «детули», но также лучшие моменты зверевской импровизации. Широко известна история, когда одна из моделей, возмущенная недостаточным жизнеподобием ее портрета, возразила художнику: «Это – не я!». На что получила ответ: «Детуля, если тебя рисую я, значит, это ты!»

Детство

Детство Анатолия Зверева прошло на окраине Москвы, в крестьянской семье, после революции переехавшей из деревни в город. Отец получал пенсию как инвалид гражданской войны, мать работала уборщицей, детей было много, и семья жила очень трудно. Вот как описывает он сам атмосферу детства: «По мостовой, мимо колонок с водой, еще не одна останавливалась лошадь, где проезжали телеги с мукой и без муки. А на втором этаже деревянного дома, поношенного и разваленного, пелось: «Плыви, качаясь, лодочка. » Рисование было чуть ли не единственной радостью маленького Толи. «Я уцепился за карандаш и стал рисовать воробья, – вспоминает он, – и очень хотел, чтобы мне рисовали коня. Я стал копировать деревья, бабу и траву с картины – лубок висел как образ, мрачный и глухой».

А. Зверев за работой

Перформанс

Анатолий Зверев одним из первых в мире превратил создание произведение в артистическое действо – на глазах свидетелей происходило чудесное, спонтанное, неожиданное рождение образа.

Художественное образование

Если говорить формально, Зверев – недоучившийся любитель. Он занимался в студиях и мастерских, развивая свой дар, как это делали свободные художники XIX века. Но это только формально. «Любители – только те, кто плохо рисует», – говорил в таких случаях Эдуард Мане. Зверев к ним явно не относился.

Годы учебы

Серьезно изучать искусство живописи Зверев начал с пятнадцати лет, бросив среднюю школу. С 1946 по 1950 годы он учился в художественном ремесленном училище на Преображенке у Дмитрия Лопатникова. Он всегда вспоминает своего учителя с благодарностью, а время учения – как одно из самых радостных в жизни. «Надо дерзать!» – повторял Лопатников, и Зверев напряженно работал, овладевая профессиональными навыками и пытаясь найти свой стиль. Менее удачно сложилось его учение в другом художественном училище, куда он поступил после двухлетней службы во флоте. Зверев не соглашался с системой преподавания, которая господствовала там, и вскоре был вынужден уйти. С тех пор он работал самостоятельно, первые годы почти в полном одиночестве.

Стиль Зверева

Когда говорят – «типичный Зверев», как правило, имеют в виду экспрессивные женские портреты, поражающие виртуозным сложением образа из «хаоса» линий и мазков. Зверев мгновенно узнаваем, но каждый раз зрителей и специалистов не покидает чувство удивления от неисчерпаемости его возможностей.

«Гораздо дальше»

Когда Зверев работал художником в детском городке Сокольнического парка в Москве, срочно понадобилось оформлять этот городок к какому-то празднику. Все остальные художники отказывались от этой работы, так как времени было в обрез. Зверев попросил ведро краски и кисти и энергично начал расписывать фанерные щиты. Остались считанные часы, раздумывать времени не было – и художник работал интуитивно, рука двигалась как бы «сама собой». В конце концов он даже отбросил малярные кисти и закончил работу веником, который ему одолжила одна из уборщиц. В 1959 году Зверева подвели к картине Джексона Поллока на проходившей тогда американской выставке, кстати, тоже в Сокольниках, и сказали: «Вот кому вы подражаете». Внимательно рассмотрел знаменитую картину и сказал: «Ну, это академизм. Я ушел гораздо дальше».

Свободный художник

Художник Зверев не имел официальной работы, не вступал в союзы и не получал государственных заказов. Он в прямом и переносном смысле жил своим искусством. Для времени, когда каждый был встроен в систему, это шаг требовал немалого мужества. Звереву приходилось скрываться от милиционеров, готовых в любой момент арестовать «за тунеядство».

Беспорядочная стрельба

Однажды, делая этюды, он случайно познакомился в Сокольниках с Надеждой Румневой, а потом с ее братом – известным советским артистом, руководителем театра пантомимы Александром Румневым. Эта встреча сыграла большую роль для Зверева. Румнев, сам тонкий художник, был удивлен способностями нового знакомого и много занимался с ним, обучая его не только живописи, но и иностранным языкам. Зверев пишет теперь не только с натуры, но и без нее, главным образом методом разлива. Работает очень быстро, применяя смешанную технику: масло с акварелью, акварель с тушью и т.д. В рисунке от натурализма он переходит ко все большей условности, стремясь несколькими экспрессивными неистовыми линиями «схватить» существо предмета. За полтора часа он может написать двадцать-тридцать работ. Естественно, при таком методе удачная картина соседствует с совершенно никчемной. Его работу, быструю и лишенную внутреннего отбора, можно сравнивать с беспорядочной стрельбой: если большинство пуль пролетает мимо, все жe одна попадает в цель.

Известность

Постепенно круг артистических друзей Зверева расширяется. Его картины начинают собирать известный музыкант Андрей Волконский и коллекционер Георгий Костаки. Вскоре к Звереву приходит все более широкое признание. Его картины появляются не только в частных собраниях Москвы и Ленинграда, но и Парижа, Лондона, Рима, Оттавы, Нью-Йорка, Вашингтона и Иерусалима. В 1957 году его гравюры экспонируются на Молодежной выставке в Москве, устроенной к VI Международному фестивалю молодежи и студентов, в 1959 году репродукции его картин впервые поместил журнал Life, а в 1961 году три его акварели приобретает Нью-Йоркский музей современного искусства. Особенно важным был отзыв Роберта Фалька, который сказал: «Берегите Зверева, каждое его прикосновение драгоценно».

Дипломаты

Ради Зверева, по выражению одного мемуариста, «на приветливые огоньки московских мастерских потянулись дипломаты». Этому немало способствовал и Георгий Костаки, рекламировавший своего протеже в посольских кругах. Сотрудники посольств и западных представительств интуитивно ощущали новизну зверевского языка, его глубокую связь с авангардом и модернизмом. Поэтому часто заказывали богемному художнику портреты жен и подруг. Появился даже особый термин – «дип-арт» – обозначающий тот факт, что искусство особенно ценится среди иностранцев.

Бродяга

«И у других художников первой волны неоавангарда 60-х годов жизнь складывалась нелегко. Но судьба Толи Зверева была наиболее тяжёлой. Только он был законченным бродягой, у которого никогда не было не только мастерской, но, по сути, и дома, постоянного пристанища. Даже в начале 80-х годов, когда большинство его соратников уже приобрели респектабельность, семьи, мастерские и даже автомобили, а некоторые прекрасно устроились за рубежом, Толя продолжал скитаться — его неприкаянность даже усилилась. И в этом была его философия, выражавшаяся в пренебрежении богатством и комфортом, то есть свобода не только в творчестве, но и абсолютная свобода от материальных ценностей, всякой «движимости» и «недвижимости».

Алкоголь

Пристрастие Зверева к алкоголю было известно всем – некоторые «благожелатели» пользовались этим в корыстных интересах, другие пытались с ним бороться. Быть может, «несчастное» и, по выражению Зверева, «неуклепое» положение в обществе» было своеобразным оправданием этого недуга.

Образ жизни

Сам Зверев смотрит в будущее без стрaxa и ведет такой же беспокойный образ жизни, как и десять лет назад. Хотя он вместе со своей матерью имеет отдельную квартиру, дома он почти не живет. То он снимает комнату, то уезжает в другой город, то ночует у друзей, а в теплую погоду иногда вообще ложится спать гденибудь на бульваре, сделав себе ложе из опавших листьев. Он привередлив в еде и скорее вообще предпочтет не обедать, чем сядет за стол без вина или водки. Его любимые блюда: грибной суп и жареное мясо. Он любит веселую шутку, и подчас его стихотворные экспромты заставляют собеседников надрываться от хохота. Его любимые художники – Леонардо да Винчи, Рембрандт и Ван Гог. За исключением трактатов Леонардо да Винчи, книг он почти не читает.

Кончина

«Зверева не стало 9 декабря 1986 года. Ему сделалось плохо в своей квартире в Свиблове, где находиться он так не любил, и которое так пророчески, как оказалось, называл «Гиблово», – вспоминал Владимир Немухин.

На отпевании художника в Храме Илии Обыденного (в Обыденском переулке), по свидетельству очевидцев, собралась столь представительная и изысканная публика («под мехом дамы на похоронах»), что стало понятно, сколь значительна была потеря для всей Москвы.

Подделки и фальшивки

«Бездарных не подделывают, подделывают гениальных». Подделки стали появляться сразу после смерти художника – его легендарный статус и плодовитость стимулировали рынок фальшивок. Очевидно, что проблему с подделками «под Зверева» в одночасье решить не удастся. Именно поэтому важно иметь перед глазами эталонные, музейные вещи с безупречным провенансом. Для этого и создавался Музей Зверева.

ПОХОЖИЕ СТАТЬИ

Екатерина Алехина: «Работа повара – это как спорт»

Хотя Екатерина Алехина закончила Высшую школу графического дизайна, магистратуру МАРХИ и факуль.

Ирина Степанова: «Нужно предлагать многообразие»

Более 15 лет один из крупнейших аукционных домов Sotheby’s имеет свое представительство в Росси.


источники:

http://www.chaskor.ru/article/anatolij_zverev_i_oksana_aseeva_staruha_ya_tebya_lyublyu_43492

http://www.mywaymag.ru/people/anatoliy-zverev-put-russkogo-van-goga/