Агранович Софья Залмановна биография

Легенда у мирового дерева

Феномен Софьи Агранович: как самарский филолог навек связала разные миры

06 сентября 2021, 13:58 1 026

Автор: Евгения Новикова

Реализация проекта Сбера «Во имя женщин» в этом году напомнила Самаре об одной ее знаменитости — Софье Агранович. Город простился со своим известным филологом, литературоведом и фольклористом еще в 2005 году, но не расстался — в Самарском университете осталась аудитория ее памяти, в домах по всей стране — ее книги, в интернете — ее лекции о фольклоре и легенды про ее жизнь.

— Я думаю, открытие улицы и странный интерес через 16 лет после смерти был бы ей приятен. Она подумала бы в глубине души – да, вот он, триумф, — сказала мне по телефону профессор кафедры русской и зарубежной литературы и связей с общественностью Самарского университета Ирина Саморукова о своем учителе, коллеге и подруге Софье Агранович.

Улицу имени Софьи Агранович в «Волгаре» открыли этим летом, в день ее рождения – 24 июня, в рамках проекта Сбера «Во имя женщин». На церемонии в открытом поле под палящим солнцем я услышала, что уже несколько лет на факультете филологии, в корпусе на ул. Потапова есть аудитория имени Агранович. От других аудиторий эта отличается тем, что слева от доски висит табличка с рисунком. Вспоминают, что увековечить таким образом память преподавателя предложил один из ее выпускников – Дмитрий Муратов, один из основателей и до 2019 года главный редактор «Новой газеты». Он же и привез с собой эту табличку на вечер, посвященный ее юбилею в 2014 году.

В этой 218-й аудитории Агранович часто вела занятия по устному народному творчеству и древнерусской литературе. Ее показала мне доцент кафедры русской и зарубежной литературы Елена Сергеева. Она уверена — лекции Агранович специально ставили в расписание первокурсников в самом начале осеннего семестра. Это было сродни посвящению в филологи, своеобразной инициацией.

— Впечатление было ошеломляющее. Приходите вы в аудиторию, девочка-ромашка, и за вами входит грузная, коротко стриженная тетка (она сама себя так называла) с портфелем, шваркает его на стол и говорит: «Ребят, если что, я курить буду». Достает сигарету и зажигалку. Не скажу, что впечатление было отталкивающее — становилось, как бы сейчас сказали, «стремно». Но потом Софья Залмановна начинала рассказывать. И внутри шла борьба между впечатлениями от внешности и от ума, от этих интеллектуальных загадок… После той первой лекции мы вышли в каком-то шоке, в хорошем смысле слова, она перевернула наше восприятие. Вечером дома мы пересказывали все родителям, то есть сразу «понесли новое знание в массы», — вспоминает Елена Сергеева.

По словам Ирины Саморуковой, Агранович любила читать лекции, объяснять материал, испытывала от этого удовольствие, и поэтому умела передать его студентам.

— Она была неподражаема в своих историях. Я знаю преподавателей, которые включают их в лекции, но это смотрится не совсем уместно и несколько убого, подобно манекену. Истории Софьи были связаны с ее личностью, коммуникативной ситуацией, задачей, которую она решала. Если кто-то хочет быть похожим на нее (хотя не знаю, кто хочет, — у нее была нелегкая судьба), то все равно должен идти своим путем. Это ее главный урок — собой надо быть, — говорит Саморукова.

Человек устной культуры

Софья Агранович родилась в 1944 году в бедной еврейской семье, ее родители были неграмотными. Как рассказывала Саморукова на церемонии открытия улицы Агранович, отец Софьи был могильщиком, он едва читал и не связывал будущее дочери с образованием. У девочки отбирали книги, но она брала их у соседей.

Писали, что Агранович не была отличницей в школе, а математику и физику за нее делали мальчишки. На историко-филологический факультет пединститута Софья поступила только со второй попытки, ее чуть не исключили за количество ошибок в диктантах. Но закончила его с красным дипломом и получила рекомендацию в аспирантуру, куда пошла не сразу – сначала работала пионервожатой в школе, потом была научным сотрудником Куйбышевского литературного музея, и, наконец, преподавателем эстетики в профтехучилище. Этому опыту она приписывала свое умение объяснять студентам сложные вещи «на пальцах».

В Куйбышевский госуниверситет Софью в 1975 году пригласил Лев Финк, только что возглавивший кафедру русской и зарубежной литературы. Ей дали читать тоскливый курс по русскому фольклору, но она разработала свой и вела студенческий спецсеминар о связи фольклора и литературы – о том, как отражаются в современном художественном сознании древние мифологические представления. За 30 лет работы на кафедре Агранович стала крупнейшим в городе специалистом по фольклору, мифологии и мифопоэтике. Вместе с коллегами написала несколько монографий — нет ни одной книги, где она единственный автор.

— Мы собирались, обсуждали идеи, которые нас озаряли, а потом Софья брала листок и ручку (у нее не было компьютера и сотового телефона) и записывала, — рассказывает Ирина Саморукова.

Елена Сергеева вспоминает, что когда она с подругой впервые пришла к Агранович в гости, та писала книгу о Пушкине с Людмилой Рассовской.

— Удивительно, на первом же курсе, в октябре-ноябре она пригласила нас приходить к ней домой. Это опять же своеобразное нарушение границ – ведь преподаватель фигура если не сакральная, то официально далеко отстоящая от студента. Мы с подругой, дурея от своей наглости, пошли. В тот вечер у нее была Рассовская, и при нас они продолжали обсуждать книгу, высказывать недоговоренные мысли. А мы сидели и смотрели во все глаза. На следующий день кто-то из нас предложил: давай тоже как Агранович и Рассовская. Она была заразительным человеком, — говорит Сергеева.

Своим гостям Агранович часто читала вслух отрывки из создаваемых книг и выслушивала их мнение. «Получалось, что мы все были в каком-то смысле ее соавторами», — рассуждает Елена Сергеева.

Последнее детище – книга «Человек двусмысленный. Археология сознания», в соавторстве с психологом Сергеем Березиным, была издана за несколько недель до смерти Софьи в 2005 году. Агранович раздавала ее всем, кто приходил к ней в те дни, с автографом «Живи и помни».

Портрет Софьи Агранович на кафедре русской и зарубежной литературы в Самарском университете

А в 2014 году издали книгу «У корней мирового дерева. Миф как культурный код». На обложке указан один автор – Софья Агранович, под обложкой – исследования древних мифов, скрытых в значимых литературных текстах, сделанные вместе с Мариной Конюшихиной, Анатолием Петрушкиным, Людмилой Рассовской и Евгением Стефанским. Экземпляры книги еще есть на кафедре, один из них я унесла после интервью с Еленой Сергеевой как трофей. Сама она время от времени высылает их совершенно незнакомым людям по почте.

— Видеозаписи ее лекций разошлись по интернету, спасибо психологам, которые их записали. Одну из лекций кто-то прокомментировал в соцсети — спросил, есть ли у Агранович книги, где можно прочитать. Я в ответ написала, что книги еще есть на кафедре, и если нужно, можно как-то передать. Это было два года назад, я уже 8-10 книг отослала – в Архангельск, Челябинск, Москву. Люди писали: «Слушайте, я прочитал — огромное вам спасибо».

«Иногда она прикидывалась сумасшедшей старушкой»

Не всем довелось познакомиться с Софьей Агранович на одной из ее лекций. Доцент кафедры русской и зарубежной литературы Татьяна Журчева впервые увидела ее по телевизору.

— Показывали игру КВН, она была капитаном команды куйбышевского пединститута. Я тогда училась то ли в 10 классе, то ли на первом курсе университета. Впечатление было странное. Она вела себя совсем не так, как другие квн-щики, шутила, разговаривала иначе. Года через три мы встретились случайно, недолго о чем-то поговорили. Особых воспоминаний не осталось, кроме того, что она все-таки странная, непохожая на других. Тогда еще Софья работала в ПТУ, и только начались разговоры о ее переходе в университет. Потом мы встретились уже в 1978 году, когда я сама пришла работать на кафедру. Общались постоянно, ежедневно. Сначала по работе, а потом как-то незаметно уже и помимо работы. Вскоре мы подружились, и дружба эта продолжалась до самого ее ухода. Ощущение странности осталось – она действительно была не такая, как все. Но странность эта притягивала людей, и Софье удавалось найти общий язык практически с любым человеком. Это не было чудачеством, хотя те, кто знал ее поверхностно, как раз и считали ее чудачкой. На самом деле то, что на первый взгляд казалось странным в ее манере поведения и способе высказывания, было выражением ее особого, присущего ей взгляда на мир, на людей, на сущность вещей. Ей всегда было интересно даже в обыденных, бытовых вопросах докопаться до сути, до первоистоков, — говорит Татьяна Журчева.

Ирина Саморукова о чудачестве Агранович сказала так: «Иногда она прикидывалась сумасшедшей старушкой. Она говорила: «Для окружающих я тетка, в своем обличье как в броне. Они меня не понимают, а я их насквозь вижу».

У кого ни спроси, кого ни почитай, чувство юмора Агранович отмечают все. Да и ни одна ее лекция, судя по всему, не обходилась без анекдота. «Вы могли бы фольклор серьезно читать, закатывая глаза? Смехотворная ерунда получилась бы», — считает Саморукова.

— Софья была очень остроумным человеком. На Потапова был магазин, он и сейчас есть, тогда он в простонародье назывался «ханыжка». Она покупала там кефир по пути на остановку. Мы студентами часто ее провожали, и как-то зашли в магазин вместе. Софья начала про что-то интересоваться у продавщицы, и в какой-то момент та не выдержала и раздраженно воскликнула: «Женщина, ну чего вы хотите?» И Софья спокойно ответила: «Счастья, как и вы». Продавщица расхохоталась, — вспоминает Елена Сергеева.

Лучший автограф

Говорят, что дом Агранович был открыт для всех. Ирина Саморукова уточняет: те, кто мог туда прийти, об этом знали. А по словам Елены Сергеевой, почти всегда, когда бы ты ни пришел, у Софьи Залмановны в гостях уже кто-то сидел.

— Это был очень классный опыт общения. Обычно в университете студенты разделены как слоеный пирог – первый курс, второй, третий… А у Агранович одновременно собирались ее дипломники и выпускники, и ты – первокурсник, и тебе позволяли слово вставить. Абсолютная демократия, — рассказывает Сергеева.

Среди гостей мог оказаться и сантехник, который пришел как-то чинить трубы, и медсестра, которую прислали из поликлиники на дом сделать укол — Ира Щербакова стала Софье близким другом, и оставалась рядом до самого конца.

— Мы с девчонками сначала подумали, что у Софьи Залмановны большая семья. Но потом я узнала, что у нее не было мужа и детей. Одинокой она не казалась — вокруг всегда было много народу. Немного это ушло в начале нулевых – мы отдалились, я навещала ее не так часто, как в студенчестве. Тогда почувствовала, что ей не хватало общения, — говорит Елена Сергеева.

По словам Ирины Саморуковой, на Новый год Софья обычно оставалась одна.

— Да, у нее дома часто было много народу. Но одиночество она ощущала все равно. Родителей она любила, но отношения у них были не идиллические. Мечтала ли она о простом женском счастье? Оно было выключено из ее горизонта. Софья не играла в женские игры. Она выбрала дружбу, и в перспективе не проиграла. Видели бы вы, сколько людей приходило с ней прощаться, сколько людей шли за ее гробом. Это были сотни, огромное количество. И сейчас помнят, — говорит Саморукова.

Памятная табличка в аудитории имени Агранович – ее автошарж, известный многим сюжет. По словам Татьяны Журчевой, шаржи Софье удавались.

— Получалось схватить и гротескно заострить какие-то наиболее характерные черты внешности и характера. Свои шаржи она иногда сопровождала эпиграммами. И наоборот, собственные эпиграммы и пародии любила сопровождать рисунками-иллюстрациями. Чаще всего это были ее фантазии. Самый известный ее сюжет – своеобразный автограф: она изображала себя, в очках, с портфелем, сидящей под мировым деревом. Все, у кого есть подаренные ею книги, знают этот сюжет, — рассказывает Журчева.

Мировое дерево считается исследователями образом универсальной концепции, определяющей модель мира в сознании разных народов. Этот образ был важным средством организации мифологического пространства, и прежде всего соединял мир живых и мир мертвых. Мировое дерево — дерево жизни и смерти, дорога туда и обратно, связь прошлого через настоящее с будущим. И у его корней навек поселилась Софья Агранович.

Фото автора и из архива Елены Сергеевой

Мудрствующая на грани. Софья Залмановна Агранович

Наверное, имя человека во многом определяет его судьбу. Её назвали Софьей, то есть мудрой, а фамилия Агранович происходит от названия села Граны. Такой её запомнили все – мудрствующей на грани. На грани доступного для сознания обычного человека. Порой на грани фола. На грани столкновения мнений с собеседником, после чего происходили прорывы в область неизведанного и возникало то, что называется НАУКОЙ. По иронии судьбы окна ее квартиры выходили на здание морга, а дом стоял недалеко от вокзала – чем не грань миров.

Однажды у нее дома во время очередных посиделок зашел разговор о том, чем определяется талант к гуманитарным наукам. Дается ли он природой, как талант к физике, математике или музыке, или же многое зависит от того, воспитывался ли человек в интеллигентной семье и, что называется, «у книжных полок». Слушая собеседника, который доказывал последнюю точку зрения, она вдруг помрачнела, как всегда бывало, если она была категорически не согласна, а потом вдруг с обидой и вызовом сказала:

— А как же я?! Мой папа был могильщиком. А единственной книгой у нас дома был старый номер журнала «Огонек».

Она не была отличницей в школе, а в своем классе «Б», куда собирали детей отнюдь не из элитных семей, дружила с мальчишками и списывала у них математику, с облегчением и радостью получая «тройки» за контрольные. Но однажды в выпускном классе на самом последнем уроке математики учитель предложил извлечь квадратный корень из отрицательного числа. Отличники тут же сказали, что это невозможно. И только троечница Агранович предположила, что решение у задачи есть, только для этого надо выйти за пределы той математической системы, которую они все годы изучали в школе. Именно это она и пыталась делать все годы в филологии, не склоняясь ни перед какими авторитетами, не пасуя ни перед какими трудностями.

А трудностей хватало. Поступить с первого раза на единственный в те годы гуманитарный историко-филологический факультет пединститута ей не удалось. Поступив через год, она чуть было не вылетела из-за того, что количество ошибок в ее диктантах не соответствовало нормам. Тогда за нее вступились два будущих профессора – историк Л.В.Храмков и лингвист Е.М.Кубарев, доказавшие своим коллегам, что уровень филолога определяется не только уровнем его орфографической грамотности. Получив рекомендацию в аспирантуру, поступить в нее она смогла лишь через несколько лет, которые были отданы преподаванию эстетики в ГПТУ. Казалось бы, потерянные для науки годы. А она говорила о них:

— ГПТУ научило меня объяснять любые, даже самые сложные, вещи «на пальцах».

Наверное, поэтому первокурсники, попадая к ней на лекции, могли, не продираясь сквозь дебри заумных терминов и синтаксических построений, оказаться в мире науки.

Окончив аспирантуру по русской литературе XIX века, она получила в университете далеко не престижный курс русского фольклора. И здесь молодой кандидат наук Агранович вновь решила доказать, что не место красит человека. Выстраивая лекции, придумывая темы семинаров, она категорически отказалась от традиционных подходов к преподаванию этого предмета.

— Что такое фольклорист в большинстве вузов? – любила рассуждать Софья Залмановна. – Это «шкатулка песни народной»: чем больше фольклорных сюжетов заучили студенты, тем лучше. Я хочу, чтобы вы понимали, как рождались эти сюжеты, как на их основе развивалась письменная литература.

Случается в преподавании фольклора и другой крен – в сторону, так сказать, национальной самобытности. Это когда доказывается, что наш фольклор лучший в мире. Она отвергла это сразу. Поэтому на семинарах параллельно с русскими сказками анализировались африканские (отражавшие более раннюю стадию соответствующего сюжета), вместе с былинами изучался греческий, карело-финский, тюркский эпос. Постепенно из ее курса фольклора выделился блистательный сравнительно-исторический спецкурс по эпосам народов СССР, а сам курс из «русского устного народного творчества» превратился в «историю и теорию фольклора».

Вскоре «учебное поручение» стало научной областью, которая полностью захватило ее. В 1980-81 годах выходят кафедральные сборники, в которых С.З.Агранович обращается к проблеме фольклора и литературы. Исследуя произведения необычайно популярного тогда Чингиза Айтматова, она стремится найти в них не столько «прямолинейно-наглядное цитирование фольклорных произведений», сколько миф и фольклор как «типологическое явление общечеловеческой культуры. как этапы универсального и закономерного познания художественного мира» (Агранович 1980: 92-93). Иронизируя над участниками полемики в «Литературной газете» о роли мифа в реалистической литературе, она пишет: «Участники полемики не уяснили того, что они понимают под терминами “миф” и “современное мифотворчество” … Для тех, среди кого миф возникал и бытовал, его содержание никогда не могло быть символом и аллегорией – это была реальность … Миф в своем истинном первозданном виде в современной литературе невозможен, ибо для этого нужен читатель, воспринимающий фантастику как реальность, и писатель с сознанием первобытного человека» (Агранович 1980: 109).

Рассматривая поэтику повести Ч.Айтматова «Белый пароход» сквозь призму мифа и фольклора, она доказала, что трагический финал произведения (смерть мальчика, воспринимаемая многими как сказочно-обобщенное самоубийство), будучи рассмотренным сквозь призму фольклорно-мифологического сознания, должен трактоваться совсем по-иному: «Говорить о смерти мальчика как несчастном случае или тем более самоубийстве было бы, на наш взгляд, ошибочно, мальчик верит в миф как в реальность, и он этот миф реализует. Смерть настигает мальчика в момент нравственного выбора, сделав который, он формируется как личность, а значит и побеждает зло, косность, жестокость» (Агранович 1981: 159).

Выработав методологию анализа, следующий роман Айтматова – «Буранный полустанок» — она предложила анализировать с мифологических позиций студентам из своего спецсеминара. Её увлекла уже новая задача – попытаться рассмотреть сквозь призму мифа и фольклора произведения Пушкина. Она объединяет свои усилия с пушкинисткой Л.П.Рассовской, незадолго до этого защитившей диссертацию об историзме творчества Пушкина. С тех пор Софья Залмановна всегда работала с соавторами. Соавторы были важны для нее не только как люди, компетентные в той области науки, к которой она стремилась применить свой метод, но и как собеседники, в диалоге с которыми рождалась истина.

«Коллективные монографии обычно пишутся так: авторы собираются, определяют проблему или проблемы, над которыми будут работать, набрасывают план книги, делят ее на части и решают, кто напишет тот или иной раздел книги. В ходе работы они встречаются, обмениваются мыслями, знакомятся с подготовленными материалами и, наконец, объединяют рукопись в нечто целое. Это и становится результатом коллективного труда. У нас все было не так, а совсем наоборот. Писали мы вместе, рождая каждую фразу, подбирая каждое слово, ругаясь и мирясь постоянно» (Агранович, Березин 2005: 11). Так описала она процесс работы с соавторами в своей последней книге.

С 1984 по 1992 год сначала в виде серии статей, а потом в виде двух монографий С.З.Агранович и Л.П.Рассовская публикуют результаты своих научных изысканий о мифологических истоках творчества Пушкина. Анализируя стихотворение «Анчар», в образе которого они точно увидели мифологический образ так называемого «мирового дерева», авторы исследуют отражение и трансформацию в этом произведении архаических пространственно-временных представлений. В свете историко-типологического подхода они приходят к выводу о том, что «историзм художественного мышления поэта проявился не “в хронологической пыли бытописания земли”, а в выходе на стадиальные, типологические закономерности развития сознания и культуры человечества» (Агранович, Рассовская 1989: 31).

Исследуя одно за другим произведения Пушкина, С.З.Агранович и Л.П.Рассовская снимают с них хрестоматийную пыль, находя в каждом «изюминку», которая порой переворачивала сложившиеся в литературоведении взгляды. В трагедии «Каменный гость» они анализируют международный фольклорный сюжет «муж на свадьбе своей жены», который Пушкин подвергает трансформации:

«В классическом фольклорном сюжете победителем был возвращающийся муж. Он оставался в мире живых, изгоняя или убивая соперника или соперников. Командор возвращается в мир мертвых, уводя с собой Дон Гуана. В мире живых Командору нет места.

Гибель Дон Гуана теряет свою изначально присущую сюжету о Дон Жуане дидактичность, а пушкинский герой становится трагическим героем. В финале трагедии присутствует явно трагедийный элемент – катарсис. Смерть героя – не наказание грешника, а трагическое утверждение идей, наполняющих образ Дон Гуана» (Агранович, Рассовская 1989: 113).

Обращаясь к анализу образа юродивого в трагедии «Борис Годунов», исследователи отмечают, что его появление нельзя рассматривать «лишь как колоритную подробность русского быта, характерное проявление национальных нравов и тем более как элемент авторского “эзопова языка”» (Агранович, Рассовская 1992: 95) По мнению авторов, в таком культурном феномене, как юродство, Пушкин смог обнаружить одну из форм десакрализации царя. «Для народа царь сакрален, утрата сакральности отдельным человеком означает лишь передачу ее другому, достойнейшему. Юродивый лишает сакральности не только Бориса, но и всякого царя, считая ее прерогативой только бога. Николка исключает надежду не только на воскрешение, но и на загробное прощение, т.е. убивает “вовеки”» (Агранович, Рассовская 1992: 106).

Это писалось в те годы, когда в стране происходила другая десакрализация. Когда народ уже не безмолвствовал, требуя перемен. Тогда, на заре перестройки, кто-то из преподавателей классического университета впервые побывал в одном из западноевропейских университетов, где его особенно поразило то, что кафедры там открываются не под дисциплины учебного плана, а под личности. Если полистать тогдашние сборники кафедры русской и зарубежной литературы, то можно обнаружить удивительную вещь: формально в каждом сборнике была лишь одна статья, подписанная С.З.Агранович. А на самом деле во многих из них было по три статьи, написанных ею в соавторстве с Л.П.Рассовской (о Пушкине), А.И.Петрушкиным (о Хемингуэе), И.В.Саморуковой (о мифологических истоках Библии и двойничества в литературе), а рядом появлялись работы ее коллег, активно использовавших ее метод, и ее бывших дипломников, начинавших свой путь в аспирантуре. В сущности она стала той личностью, которая при отсутствии каких бы то ни было административных рычагов определяла методологию научных исследований кафедры. А потом вышла и за ее пределы: в последние годы С.З.Агранович читала спецкурс и на психологическом факультете.

Натолкнувшись однажды в какой-то статье «к юбилею» на слово «научная школа», она с усмешкой сказала:

— Школа – это не когда на одной кафедре в одно и то же время работают несколько профессоров, которые руководят множеством аспирантов. Школа – это методология.

Ее методология для многих коллег по кафедре становилась инструментом, позволявшим открыть такие глубины подтекста, о которых никто из литературоведов раньше и не догадывался.

Так произошло с А.И.Петрушкиым. Специалист по американской литературе, он, работая над книгой о творчестве Хемингуэя, попросил ее объяснить с точки зрения фольклора два эпизода из романа «По ком звонит колокол»: рассказ Пилар о расправе над фашистами в провинциальном городке и фрагмент авторского повествования о последнем бое и гибели партизанского отряда Эль Сордо. С точки зрения современного сознания, убийство цепами прогоняемых сквозь строй фашистов-землевладельцев выглядит дикостью на фоне приказа молодого офицера-фашиста Берренды обезглавить уже мертвых партизан. Анализ этих эпизодов с фольклорно-мифологических позиций, предложенный С.З.Агранович, все расставил на свои места: «На площади маленького аграрного городка его жители, арендаторы, батраки, крестьяне поначалу осуществляют ритуальное убиение и осмеяние, древняя мифологическая традиция которого связана с идеей оживления, обновления, торжества жизни. Сцена расправы с Эль Сордо и его товарищами… гораздо страшнее убийства: поступок Берренды несет в себе идею уничтожения защитников республики, уничтожения жизни как таковой» (Агранович, Петрушкин 1997: 179). Консультация быстро переросла в работу над статьей, а потом и над книгой о Хемингуэе, увидевшей свет в 1997 году.

Страна менялась. На смену одной идеологии упорно искали другую, видя спасение России в поголовной религиозности. В детских садах вместо дня рождения Ленина справляли Пасху, славя Христа почти теми же словами, какими когда-то славили Ильича.

«Нам рассказывали, — написала Софья Залмановна о том времени, — как однажды в середине девяностых годов юная, совершенно дезориентированная идеологически и интеллектуально учительница начальных классов ознакомила учеников с блистательной в своем эклектическом невежестве теорией происхождения человека: Бог создал человека из обезьяны по образу и подобию своему при помощи труда» (Агранович, Березин 2005: 10).

Между тем со всех светских и религиозных трибун все настойчивее говорилось о необходимости введения уроков «Закона Божьего» в школах. Слушая эти разговоры, она менялась в лице и с иронией цитировала Пушкина:

— Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса.

А потом решила применить свой метод и в этом направлении. Вместе с И.В.Саморуковой она практически параллельно работает над серьезной монографией «Гармония – цель – гармония» и пособием для учителей о традиционных зимних праздниках. В первом анализируются библейские тексты, поэтика и генезис притчи, вводятся понятия «культуры цели» и «культуры гармонии». Во втором – в доступной форме рассказывается об истоках зимних праздников и предлагается основа для сценария такого праздника в школе. Причем не обработанного в соответствии с требованиями Министерства образования, а настоящего, с подлинными фольклорными текстами.

О таланте бывшего капитана пединститутской команды КВН писать сценарии нужно сказать особо. Много лет будучи куратором I курса, куратором стенгазеты, она помогала сделать первые шаги в СТЭМе и журналистике (а из факультетской газеты «Ритм» вышли такие известные теперь в журналистском мире люди, как Дмитрий Муратов, Ирина Лукьянова, Вадим Быркин, Олег Ащин) многим студентам. Сочиняя на старших курсах сценарии Студвесен прямо на полях лекционных конспектов, мы, тогдашние студенты, вдруг начинали понимать, что сочинение сценариев и статей стало неотъемлемой частью нашего филологического образования.

Многим бывшим студентам Софья Залмановна помогала в их профессиональном становлении и после окончания университета. Она могла подсказать идею открытого урока, объяснить, как раскрыть «лихо закрученную» тему сочинения. Но однажды вместе со своей бывшей дипломницей, ныне преподавателем одной из самарских гимназий, М.В.Конюшихиной она решила донести свои исследования библейских сюжетов до школьников. Вместе они разрабатывают программу факультативного курса «Поэтапное изучение Библии в контексте мировой литературы». Уже в предисловии авторы жестко отмежевались от идеологической направленности своего курса, видя его цель «. не в том, чтобы учащиеся знали наизусть отрывки из Библии, и не в том, чтобы превратить школьников в христиан, а в том, чтобы дети поняли, что Библия — один из источников современной европейской цивилизации». Они считают недопустимым отход от библейских текстов и замену их дидактической проповедью. «При изучении библейских текстов, — пишут С.З.Агранович и М.В.Конюшихина, — нам представляется плодотворным принцип широкой подачи историко-культурного материала: 1) через миф и фольклор; 2) через мировую литературу разных эпох».

Отбирая библейские и фольклорные тексты, а также литературные произведения для своего курса, авторы идут по уже проторенной С.З.Агранович дороге, когда на занятиях по русскому фольклору рассматриваются произведения самых разных народов. Так, при изучении такого сюжета, как «Поединок великана с богатырем», библейский сюжет «Бой Давида с Голиафом» «запараллеливается» с такими произведениями, как русская былина «Бой Алеши Поповича с Тугарином Змеевичем»; корякское сказание о младенце-богатыре, убивающем великана Якуни; поединок Одиссея с Полифемом из «Одиссеи» Гомера. Эта программа получила международное признание – диплом ЮНЕСКО.

Проблема двойничества в литературе интересовала ее давно. В течение более десяти лет она «подступалась» к ней, предлагая для анализа своим спецсеминаристам образы тех или иных «двойников». В конце 90-ых, вновь объединив усилия с И.В.Саморуковой, С.З.Агранович она решает объяснить это явление с фольклорно-мифологических позиций.

Свою книгу они начали полемически задиристо: «Среди необязательных, фактически употребляемых как метафоры литературоведческих понятий двойничество занимает особое место. Все использующие это слово исследователи предполагают, что их читатели и коллеги безусловно понимают, что подразумевается под этим «термином» , но нигде мы не нашли сколько-нибудь вразумительного объяснения этого явления художественной реальности» (Агранович, Саморукова 2001: 3).

Безусловно отдавая приоритет открытия этого художественного явления, как и первых попыток объяснить его через мифологические структуры, М.М.Бахтину, С.З.Агранович и И.В.Саморукова с сожалением отмечают:

«После Бахтина исследователи, к сожалению, начали валить все в одну кучу. Двойничество трактуется либо слишком расширенно, и все персонажи оказываются двойниками всех, либо слишком узко – в рамках структуры романтического произведения. С определенностью можно сказать одно: двойничество как особое явление внутреннего мира литературного произведения существует и опознается, однако имеет разную природу и структуру. Это явление нуждается в детальном изучении в плане генезиса, функций и художественной роли на разных этапах развития словесного творчества» (Агранович, Саморукова 2001: 5-6). Авторы ставят своей целью выработать определение двойничества и разработать его типология.

Определив двойничество как языковую структуру, в которой «образ человека корректируется одним из исторических вариантов бинарной модели мира», С.З.Агранович и И.В.Саморукова выделяют три типа двойничества: двойники-антагонисты, карнавальные пары, близнецы («русский тип»). Вслед за теоретическими главами, где на многочисленных примерах рассматриваются все эти типы и их генезис, в книге монографически анализируются произведения Гоголя, Достоевского, Бунина, Набокова, в которых представлен русский тип двойничества.

Наступал новый век. В новогоднюю ночь 2001 года она написала:

Звезды тают на ветру,

Солнце всходит поутру,

И в свои права вступает

Век, в который я умру.

Вручая мне только что вышедшую книжку о двойничестве, она нарисовала на титульном листе себя в виде кентавра в очках и с портфелем и предложила вместе работать над новой книгой о языке и мифе.

К языковым фактам она всегда проявляла огромный интерес, используя их как одно из доказательств своих научных гипотез. Помню, как, расставляя последние акценты в работе одной из своих дипломниц, посвященной пушкинскому «Станционному смотрителю», она вдруг заинтересовалась этимологией фамилии главного героя Самсона Вырина и попросила ее на всякий случай полистать словарь Даля. То, что было найдено у Даля, обогатило дипломное сочинений новым штрихом. Позже в монографии «Гармония – цель – гармония», рассматривая взаимодействие в «Станционном смотрителе» притчи и сказки, она упомянет об этом факте, найденном у Даля: «Самсон Вырин, верящий в высшую справедливость, отраженную в притче о блудном сыне, оказывается втиснутым в сказочный сюжет, причем выполняет там функции врага положительного героя: Кощея, Чуда-Юда и т.д. Следует отметить, что фамилия главного героя повести образована не столько от названия третьей станции на пути из Петербурга в Москву, сколько, так же, как и само название станции, от слова Вырей, которое в представлении древних славян было названием царства смерти. В некоторых говорах слово Вырей означает колдун, знахарь, ворожей – хозяин этого царство, то есть Кощей» (Агранович, Саморукова 1997: 79).

Популяризируя языкознание среди недолюбливавших его студентов, она прямо на лекции могла выдать экспромт:

Чтобы радоваться дню,

А еще всегда восхищалась щербовской фразой о Глокой куздре, называя ее «русским предложением вообще», а перечитав однажды кэрролловскую книгу об Алисе, с восхищением сказала, что знаменитое стихотворение про Бармаглота – это не что иное, как эпическая песня о змееборстве вообще, где, как в алгебраической формуле, представлены все структурные компоненты соответствующего сюжета.

Эпиграфом к своей книге мы взяли слова из «Алисы…», а про самих себя решили, что ее автором будет этакий коллективный Шалтай-Болтай – кэрролловский образ типичного филолога. Идеи первых двух глав у Софьи Залмановны были уже готовы: объяснить с мифологических позиций этимологическое родство таких слов, как стыд и стужа, а также печь и печаль. Когда я прочитал ей слова Ю.Д.Апресяна о том, что между физической мотивацией эмоции и самой метафорой отсутствует языковое, семантическое звено, она с ходу сказала:

— Так это же миф и ритуал!

Поиски этого недостающего звена были чрезвычайно увлекательны. Я знал, насколько она азартный человек, но в процессе работы этот азарт фонтанировал. Она могла перерыть десятки книг в поисках какого-нибудь показательного факта и по-детски обижалась, если я не испытывал такого же восторга от ее находки. Обобщая результаты наших очерков, мы вплотную подошли к проблеме происхождения языка, к «переводу» полуживотных жестов на вербальный язык. Ей очень не хотелось ставить точку, она уже воспринимала заключение к нашей книге как вступление к новой.

Эта новая книга стала ее лебединой песней. В соавторы Софья Залмановна пригласила психолога С.В.Березина, который не раз консультировал нашу книгу о мифе и языке. Они назвали монографию “Homo amphibolos / Человек двусмысленный”, снабдив ее подзаголовком “Археология сознания”. Авторы выдвигают свою гипотезу происхождения человека, языка и сознания, предполагая, что язык и сознание возникли, по-видимому, вследствие того, что на определенном этапе у наших предков сложились сразу две коммуникативные системы: старая (жестовая, сенсомоторная) и новая, вербальная, которые неизбежно вступали между собой в конфликт, что вызвало постепенную функциональную дифференциацию головного мозга. Получая от этих систем противоречивую информацию, люди попадали в ситуации двойного послания. Выходом из такой ситуации чаще всего был смех:

«Смех маркирует выход из психологического тупика, преодоление его, дарует человеку силу и волю к удержанию ускользающей субъектности, которую ДП-ситуация разрушает. Такой смех выполняет некую демиургическую роль. Смех, возникающий в ДП-ситуации, помогает сохранить человеку его личностную целостность» (Агранович, Березин 2005: 203). Авторы видят в смехе ту медитативную единицу, которая может гармонизировать все существующие в человеческом обществе и возможные в будущем бинарные оппозиции: «Мы берем на себя смелость назвать единственной медитативной единицей с честным лицом в лукавом и двусмысленном мире человеческого сознания. Этим лицом является смех» (Агранович, Березин 2005: 214).

В эту книгу Софья Залмановна включила многие «фирменные» фрагменты своих лекций (например, знаменитый анализ «Курочки Рябы»), многие жизненные истории, которые со смехом рассказывала сама или рассказывали ей (теперь они стали иллюстративным материалом к созданной научной теории), а еще снабдила книгу своими рисунками, впервые публично обозначив еще один свой талант, о котором знали все.

…Она увидела сигнальный экземпляр своей последней книги за несколько недель до смерти. Страшный диагноз, не оставлявший ни малейшей надежды, ей объявили прямо в больничной палате в присутствии пришедших ее навестить коллег и учеников. Она отреагировала предельно спокойно: «Тридцать лет я учила людей жить, не имея на это никакого права. Теперь буду учить умирать».

Она была человеком контрастов, не знавшим полутонов. Но, может быть, теперь становится ясным, что в обществе, где идеология конформизма и приспособленчества стирала грани между тем, что «хорошо» и «плохо», а то и попросту меняла их местами, был страшно необходим такой человек, мудрствующий на этой грани.

Окажись среди студентов филфака Эллочка Людоедка, вряд ли ее знаменитое «Не учите меня жить!» могло быть адресовано Софье Залмановне: поучения Софьи Агранович (в отличие от «Поучения Владимира Мономаха», которое она часто цитировала) никогда не были императивными. Будучи построенными на аналогиях, отлитые в чеканную форму афоризма, они помнятся много лет. Вот лишь некоторые из ее «софизмов»:

• Не конспектировать монографию на том основании, что она есть в вашей личной библиотеке, все равно, что отказываться от пищи по причине того, что она есть в вашем холодильнике.

• Учиться на дневном отделении – все равно, что питаться у мамы с папой; на вечернем – все равно, что питаться в столовой; а на заочном – все равно, что питаться с помойки.

• — Что лучше: учиться в аспирантуре или получать второе высшее образование?

— Если вас не устраивает размер собственной груди, было бы логично его увеличивать. Но довольно странно, если вместо этого вы будете выращивать третью грудь.

Всех, кто видел Софью Залмановну в последние дни, поражало то поразительное мужество и самообладание, с которыми она встречала смерть. Мы невольно сравнивали это ее состояние с тем отчаянием, которое охватило ее несколько лет назад, когда ей, автору в то время пяти монографий, было отказано в избрании на должность профессора (и это в то время, когда профессорами нередко становились авторы пары методичек). Эту мотивировку присвоения профессорских званий «по совокупности работ» она с иронией перефразировала в «по совокупности преступлений». Профессорство не было для нее ни финансовым, ни карьерным вопросом. Оно было важно для нее как признание. Хотя профессором в высоком смысле этого слова ее считали уже в неполные сорок лет, когда она была всего лишь старшим преподавателем.

Перед своим пятидесятилетием она пошутила: «Биография женщины-филолога делится на две части. Первая проходит под девизом “Сиди, девочка, тебя никто не спрашивает”; вторая – под девизом “Заткнись, бабка, ты уже всё сказала”. Я сейчас где-то посередине». Должность профессора она получила к шестидесятилетию, а через год ее не стало.

…Пока была в сознании, она экземпляр за экземпляром надписывала свою последнюю книгу коллегам, друзьям и студентам: «Живи и помни». В одной из книг она объяснила, почему печаль – это светлое чувство. Ведь печаль с точки зрения древнего сознания – это лишь форма контакта с теми, кого с нами нет. Воспоминания об этом человеке всегда светлы.

Однажды к юбилею профессора В.П.Скобелева, занимавшегося теорией пародии, Софья Залмановна с огромной самоиронией написала:

«Всё на свете пародийно», —

Повторяю, как рефрен.

Пародирую я тезку

По фамилии Лорен.

Мудрствуя на грани в последние дни своей жизни, она просто провела свой последний семинар, доказав нам, что смерть – это всего лишь пародия на жизнь, которая, смеясь, должна продолжаться.

Евгений Стефанский

Важнейшие публикации С.З.Агранович

1. Агранович С.З. Фольклор и поэтика Чингиза Айтматова // Проблемы истории критики и поэтики реализма. – Куйбышев: Изд-во КуГУ, 1980. – С.92 – 109.

2. Агранович С.З. Фольклорные источники повести Чингиза Айтматова «Белый пароход» // Проблемы истории критики и поэтики реализма. – Куйбышев: Изд-во КуГУ, 1981. – С. 143 – 159.

3. Агранович С.З., Рассовская Л.П. Историзм Пушкина и поэтика фольклора. – Куйбышев: Изд-во Саратовского университета, Куйбышевский филиал, 1989. – 192 с.

4. Агранович С.З., Рассовская Л.П. Миф, фольклор, история в трагедии «Борис Годунов» и в прозе Пушкина. – Самара: Изд-во «Самарский университет», 1992. – 216 с.

5. Петрушкин А.И., Агранович С.З. Неизвестный Хемингуэй. – Самара: Самарский Дом печати, 1997. – 224 с.

6. Агранович С.З., Саморукова И.В. Гармония – цель – гармония: Художественное сознание в зеркале притчи – М.: Международный институт семьи и собственности, 1997. – 135 с.

7. Агранович С.З., Саморукова И.В. Детский фольклорный праздник «Русские святки». – М.: ООО «Когито-центр», 1999. – 84 с.

8. Агранович С.З., Конюшихина М.В. Поэтапное изучение Библии в контексте мировой литературы. – М.: Когито-центр, 1999. – 80 с.

9. Агранович С.З., Саморукова И.В. Двойничество. – Самара: Изд-во «Самарский университет», 2001. – 132 с.

10. Агранович С.З., Стефанский Е.Е. Миф в слове: продолжение жизни: Очерки по мифолингвистике. – Самара: Изд-во СаГА, 2003. – 168 с.

11. Агранович С.З., Березин С.В. Homo amphibolos: археология сознания. Самара: Издательский Дом «Бахрах-М», 2005. – 344 с.

О смыслах сказки и мифов в народной традиции

Легенда Самарского госуниверситета Софья Залмановна читает цикл лекций
о фольклоре для психологов-четверокурсников

Дорогие друзья, наш проект существует исключительно благодаря вашей поддержке.

Софья Агранович — о поэте

Информация

Биография

Родилась в г. Куйбышев в семье рабочих.
Окончила Куйбышевский пед. институт (1966).
Кандидат филол. наук, доцент. Работала пионервожатой в школе (1961—62), была научным сотрудником в Куйбышевском лит. музее (1966—68), преподавателем в профтехучилище (1968—75). Преподавала в Куйбышевском (ныне Самарском) пед. ун-те (с 1975).

Профессор Софья Залмановна Агранович (1944-2005) за годы работы на кафедре стала крупнейшим в городе и широко известным за его пределами специалистом по фольклору, мифологии, мифопоэтике. Ею был разработан авторский курс «История и теория фольклора», подготовлены хрестоматии, много лет под ее руководством работал студенческий спецсеминар, изучающий связи фольклора и…

Родилась в г. Куйбышев в семье рабочих.
Окончила Куйбышевский пед. институт (1966).
Кандидат филол. наук, доцент. Работала пионервожатой в школе (1961—62), была научным сотрудником в Куйбышевском лит. музее (1966—68), преподавателем в профтехучилище (1968—75). Преподавала в Куйбышевском (ныне Самарском) пед. ун-те (с 1975).

Профессор Софья Залмановна Агранович (1944-2005) за годы работы на кафедре стала крупнейшим в городе и широко известным за его пределами специалистом по фольклору, мифологии, мифопоэтике. Ею был разработан авторский курс «История и теория фольклора», подготовлены хрестоматии, много лет под ее руководством работал студенческий спецсеминар, изучающий связи фольклора и литературы, отражение в современном художественном сознании древних мифологических представлений. В том же направлении развивалась и ее собственная научная деятельность. Софья Залмановна вместе со своими коллегами Л.П.Рассовской, А.И.Петрушкиным, И.В.Саморуковой, Е.Е.Стефанским, С.В.Березиным создала 7 научных монографий.
Основное направление научной деятельности С.З.Агранович: исследование того, как архаические структуры языка и мышления представлены в литературе, как они задействованы в формировании смысла литературного произведения. Была продуктивно развита бахтинская традиция рассмотрения явления культуры в «большом времени».

Библиография

— Историзм Пушкина и поэтика фольклора . Саратов—Куйбышев, Изд-во Саратовского унта, 1989 (в соавторстве с Л. П. Рассовской);
— Миф, фольклор, история в трагедии «Борис Годунов» и в прозе Пушкина . Изд-во Самарского ун-та, 1992 (в соавторстве с Л. П. Рассовской);
— Неизвестный Хемингуэй . Самара, «Дом печати», 1997 (в соавторстве с А. И. Петрушкиным);
— Гармония—цель—гармония. Художественное сознание в зеркале притчи . М., изд-во Междунар. института семьи и собственности, 1997 (в соавторстве с И. В. Саморуковой).
— Агранович С. З., Саморукова И. В. Детский фольклорный праздник «Русские святки». — М.: Когито-центр, 1999. — 84 с.
— Агранович С. З., Конюшихина М. В.

— Историзм Пушкина и поэтика фольклора . Саратов—Куйбышев, Изд-во Саратовского унта, 1989 (в соавторстве с Л. П. Рассовской);
— Миф, фольклор, история в трагедии «Борис Годунов» и в прозе Пушкина . Изд-во Самарского ун-та, 1992 (в соавторстве с Л. П. Рассовской);
— Неизвестный Хемингуэй . Самара, «Дом печати», 1997 (в соавторстве с А. И. Петрушкиным);
— Гармония—цель—гармония. Художественное сознание в зеркале притчи . М., изд-во Междунар. института семьи и собственности, 1997 (в соавторстве с И. В. Саморуковой).
— Агранович С. З., Саморукова И. В. Детский фольклорный праздник «Русские святки». — М.: Когито-центр, 1999. — 84 с.
— Агранович С. З., Конюшихина М. В. Поэтапное изучение Библии в контексте мировой литературы . — М.: Когито-центр, 1999. — 78 с.
— Агранович С. З., Саморукова И. В. Двойничество . — Самара: Издательство «Самарский университет», 2001. — 132 с.
— Агранович С. З., Стефанский Е. Е. Миф в слове: продолжение жизни: Очерки по мифолингвистике . — Самара: Издательство СаГА, 2003. — 168 с.
— Homo amphibolos. Археология сознания . Издательство: Бахрах-М Год издания: 2005 ( в соавторстве с С.В. Березиным)
— Агранович С., Конюшихина М., Петрушкин А., Рассовская Л. и др. У корней мирового древа. Миф как культурный код . — Самара: Бахрах-М, 2015. — 448 с


источники:

http://omiliya.org/article/mudrstvuyushchaya-na-grani-sofya-zalmanovna-agranovich

http://www.livelib.ru/author/117917-sofya-agranovich