Адамович Георгий Викторович биография

Георгий Викторович Адамович 1892 1972

«МУЗЫКОЙ ГЛУХОЙ ОНИ ПРОШЛИ. »

Имя Георгия Адамовича русскому любителю стихов долгое время было известно разве что понаслышке. Большей частью оно упоминалось в паре с именем другого Георгия – Иванова. Они и в самом деле были дружны, эти два неизменных спутника, и Георгий Адамович несколько проигрывал рядом со своим более блестящим собратом.
Не печатали их обоих, но стихи Георгия Иванова как-то к нам просачивались – через песню, на слух, через память.
Да и по объему поэтическая продукция Адамовича невелика – не более ста стихотворений, что само по себе не так уж важно: можно войти в людскую память двумя-тремя произведениями.
Интересно, что и современники о нем не слишком писали: у Брюсова встречаем одни только упоминания в безликом перечне имен. Надежда Мандельштам молчит о нем вообще, а ведь он был соратником ее мужа по «Цеху поэтов».
Только с 1995 года стали появляться его книги у нас в стране.
В 1995 году в Санкт-Петербурге в издательстве «Logos» вышла, наконец, книга его критических статей «Одиночество и свобода». И одновременно в Томске в издательстве «Водолей» вышла книга его стихотворений. Были и обширные публикации в альманахе «Ковчег», в антологии «Вернуться в Россию – стихами», в хрестоматии «Русское зарубежье», в журналах.
Родился поэт в Москве, в семье генерал-майора, начальника московского военного госпиталя, поляка по происхождению. Брат отца после революции был директором русского кадетского корпуса в Югославии и имел виллу в Ницце. Сестра Татьяна была близкой приятельницей Гумилева, ей посвящен его «Колчан». Потом она работала хореографом в Варшаве, имела там свою балетную школу. Написала (на польском языке) интересные воспоминания.
Г. В. Адамович учился во Второй московской, затем в Первой петербургской гимназиях. Окончил в 1917 году историко-филологический факультет Петербургского университета. Еще студентом опубликовал несколько рассказов в газетах и журналах. Сблизился с акмеистами, выпустил в 1916 году первый сборник стихов «Облака». Стихи в нем были не слишком самостоятельными. Н. С. Гумилев отметил в них влияние И. Ф. Анненского и А. А. Ахматовой, но констатировал, что «лучшее, что есть в стихах Адамовича, и самое самостоятельное – «звук дребезжащей струны»». Конечно, поэтический мир молодого поэта был узковат, полон литературных реминисценций, но критики отмечали «страдальческий характер понимания любви и свою, невыдуманную боль».

Вот под окном идут солдаты
И глухо барабаны бьют.
Смотрю и слушаю. Когда-то
Мне утешенье принесут?

Окно раскрыто, полночь скоро,
А там – ни тьмы, ни ветерка,
Там – Новгород, престольный город,
И Волхов, синяя река.

Письма не будет. Знаю, знаю.
Писать ведь письма нелегко!
Зачем гармоника играет
Так поздно и недалеко?

Вторая книга стихов, последняя напечатанная в России – «Чистилище»– издана в Петрограде в 1922 году. Кроме стихов, в сборник вошла стоящая в поэзии Адамовича особняком поэма «Вологодский ангел». Значительное место занимают в книге элегические мотивы:

Жизнь! Что мне надо от тебя – не знаю.
Остыла грусть, младенчества удел.
Но так скучать, как я теперь скучаю,
Бог милосердный людям не велел.

И если где-нибудь живет и дышит
Тот, кто навек назначен мне судьбой,
Что ж не приходит он ко мне, не слышит
Еще не ослабевший голос мой?

Лишь два огромных, черных, тусклых глаза
И два огромных траурных крыла
Тень сбросили от синих гор Кавказа
На жизнь мою и на мои дела.

По этим стихам понятно настроение Адамовича в его последние годы на Родине. После революции он активно участвовал в работе второго «Цеха поэтов» вместе с Г. Ивановым и М. Л. Лозинским.
После расстрела Гумилева большинство членов «Цеха» решило покинуть Россию. Легче всего тогда было выехать в Германию. Там члены «Цеха» собрались в Берлине, названном позже Ходасевичем «мачехой российских городов». Даже была сделана попытка восстановить в Берлине памятный по Петрограду «Дом искусств». Там еженедельно выступали с новыми стихами Г. Адамович, Г. Иванов, И. Одоевцева, Н. Оцуп (берлинский «Дом искусств» помещался на Ноллендорфплац, в кафе «Ландграф»).
В одном из написанных до отъезда из России стихотворений Адамовичу удается найти свою неповторимую интонацию, которая станет определяющей в его дальнейшем творчестве.

Нет, ты не говори: поэзия – мечта,
Где мысль ленивая игрой перевита
И где пленяет нас и дышит легкий гений
Быстротекущих снов и легких утешений.

Нет, долго думай ты и долго ты живи,
Плач, и земную грусть, и отблески любви,
Дни хмурые, утра, тяжелое похмелье –
Все в сердце береги, как медленное зелье.

И, может, к старости тебе настанет срок
Пять-шесть произнести как бы случайных строк,
Чтоб их в полубреду потом твердил влюбленный,
Растерянно шептал на казнь приговоренный,

И чтобы музыкой глухой они прошли
По странам и морям тоскующей земли.

Таких «пять-шесть строк» Адамовичу удается произнести, хотя за рубежом он стяжает себе славу более как умный и проницательный критик.
В 1923 году Г. В. Адамович поселился в Париже, как и Георгий Иванов с Ириной Одоевцевой. Зимние месяцы старался вместе с Ивановыми проводить в Ницце, где, как мы уже упоминали, у дяди его была вилла.
Именно в Париже он стал увлекаться писанием статей и очерков, сведя стихи к минимуму. Для возникшей школы поэтов «парижской ноты» он становится наивысшим авторитетом. Однако, будучи в своих вкусах довольно консервативным, критик решительно отверг поэзию Марины Цветаевой, чем вызвал ее гневную отповедь: «И сапог и стих уже при создании носят в себе абсолютное суждение о себе, то есть с самого начала – доброкачественны или недоброкачественны. Доброе же качество у обоих – неснашиваемость.
Совпасть с этим внутренним судом вещи над собою, опередить, в слухе, современников на сто, а то и триста лет – вот задача критика, выполнимая только при наличии дара. Кто в критике не провидец – ремесленник. С правом труда, но без права суда. Критик: увидеть за триста лет и тридевять земель».
Не ограничившись раскаленными строками статьи «Поэт о критике», только что цитированной мною, Марина Ивановна, доказывая несостоятельность автора, составляет монтаж из статей Адамовича «Цветник», где одна цитата противоречит другой.
Адамович очень обиделся на эту, в самом деле, резкую статью, но потом, спустя много лет (в 1971 году), откликнулся на свой былой раздор с Цветаевой почти покаянным стихотворением:

Поговорить бы хоть теперь, Марина!
При жизни не пришлось. Теперь Вас нет.
Но слышится мне голос лебединый,
Как вестник торжества и вестник бед.

При жизни не пришлось. Не я виною.
Литература – приглашенье в ад,
Куда я радостно входил, не скрою,
Откуда никому – путей назад.

Не я виной. Как много в мире боли.
Но ведь и Вас я не виню ни в чем.
Все – по случайности, все – поневоле.
Как чудно жить. Как плохо мы живем.

Непросты были отношения Г. Адамовича с В. Набоковым, который изобразил критика в «Даре» под именем Христофора Мортуса в достаточно карикатурном виде.
Кирилл Померанцев, встречавшийся с Адамовичем в Париже, сообщает нам подробности его эмигрантской жизни: «Сам он жил предельно скромно: на седьмом этаже, в выходившей на черную лестницу комнате для прислуги, причем лифт доходил лишь до шестого этажа. И это после двух инфарктов. Единственная роскошь, которую он себе позволял, было ездить летом в Ниццу и обратно в купе 1-го класса спального вагона».
О возвращении в Россию он мечтал постоянно, но хорошо понимал (во всяком случае, достаточно долго) невозможность этого.

Когда мы в Россию вернемся.
О Гамлет восточный, когда? –
Пешком, по размытым дорогам,
в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов,
без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы,
что вовремя мы добредем.

Больница. Когда мы в Россию.
колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют
в каком-то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены
в морозной предутренней мгле
Колышутся тонкие свечи
в морозном и спящем Кремле.

Когда мы. довольно, довольно.
Он болен, измучен и наг.
Над нами трехцветным позором
полощется нищенский флаг.
И слишком здесь пахнет эфиром,
и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся.
но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает.
Пора бы и двигаться в путь,
Две медных монеты на веки.
Скрещенные руки на грудь.

Кто же этот «Гамлет восточный», от которого зависело долгожданное возвращение в Россию? Оказывается – И. В. Сталин. Некоторых эмигрантов он пустил домой, например Куприна. Отношение к этому «Гамлету» у Адамовича было не то что неоднозначно, а просто полярно. Он и в этом непоследователен и противоречив, но такова вся эпоха.
Адамович был мудрым человеком, мог улавливать колебания политической атмосферы XX века, но «наша русская судьба смешала клички, стерла грани» (Волошин).
В его «Комментариях» встречаются достаточно трезвые размышления: «Более полутораста лет тому назад Карамзин под непосредственным впечатлением Французской революции задумался над вопросом, который стоит перед нами и до сих пор: как могло случиться, что идеи и принципы несомненно благотворные привели к невиданным в истории ужасам? в чем дело? случайно ли это?»
И цитирует Карамзина: «Век просвещения, я не узнаю тебя! Кто мог думать, ожидать, предвидеть? Где люди, которых мы любили? Где плод наук и мудрости? Сердца содрогаются ужасными происшествиями. Я закрываю лицо свое. »
«Много позднее Герцен, – пишет Адамович, – у которого не было оснований относиться к Карамзину с особой симпатией, – вспомнил эти слова и признал, что они «Бьют в самую точку»».
Кажется, все ясно. Но давайте устроим и мы дуэль цитат, вроде той, что в «Цветнике» устроила Марина Цветаева. Приведем иные суждения критика: «Огромные достижения (большевизма) нельзя назвать исключительно материальными. Принцип равенства сияет и глубоко озаряет души (в СССР). Я не только признаю коммунизм неизбежностью. Я его приветствую и зову. Там (в СССР) нет ни эксплуатации человека человеком, нет ни праздных, ни привилегированных. не будем же говорить о пролитой крови». Кто это пишет? Неужели Адамович? И когда? Да. Именно он. В 1947 году. На французском языке, в книге «L’autre patrie» («Вторая родина»). Русский текст воспроизвожу по газете «Возрождение», 1950, № 11. Эта книга вызвала у его близкого когда-то друга Георгия Иванова яростную статью «Конец Адамовича».
Правда, в этой статье он пишет: «Адамович не столько ренегат эмиграции, сколько ее жертва». До 1954 года Г. Иванов числил Адамовича среди своих врагов, потом помирился с ним.
От своих просоветских симпатий Адамович излечился довольно скоро и, по свидетельству Кирилла Померанцева, «считал Солженицына наследником и Толстого и Достоевского, равных которому не было не только в России, но и в остальном мире».
Не перегиб ли опять? Впрочем, поживем – увидим. Е. Евтушенко пишет, что старый критик приветствовал в лице его и Андрея Вознесенского «новую поэтическую плеяду в России». Стоило ли, Бог весть! Наверно, он распространил на них свою нежность к покинутой родине.

За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье,
За равнодушно-светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».

Нет доли сладостней – все потерять.
Нет радостней судьбы – скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать, устав дышать,
Без сил, без денег, без любви,
В Париже.

В старости он вообще стал, по свидетельству Зинаиды Шаховской, добрее и снисходительнее и «часто с состраданием писал добрые статьи об очень посредственных авторах».
А раньше небезызвестный Дон Аминадо писал о нем: «Сей Адамович ядовитый, чей яд опаснее боа» (имеется в виду, конечно, не мех, а змея).
В 1972 году он получил частное приглашение в США. С его здоровьем такая поездка была небезопасной. Но он все-таки съездил туда, был хорошо принят, к нему отнеслись с интересом и уважением (как он говорил Ирине Одоевцевой – «Хлебнул славки»). Это было его последней радостью.
Умер поэт в том же 1972 году 21 февраля в Ницце.
Незадолго до смерти он рассказывал друзьям, как он удивил своего доктора-француза, сказав, что «не хотел бы для себя скоропостижной смерти, хотел бы иметь два-три дня, чтобы подготовиться». Но скончался он внезапно, сидя перед телевизором.
Думается, что след он в поэзии оставил, хотя дарованием, на мой взгляд, обладал скромным, но личностью был весьма неординарной, что больше проявилось в его критических эссе.

Литература
1. Адамович Г. В. Комментарии // Знамя. 1990. № 3.
2. Адамович Г. В. Невозможность поэзии // Литературная учеба. 1991. № 1.
3. Адамович Г. В. Стихотворения. – Томск: Водолей, 1995.
4. Берберова Н. Н. Курсив мой. – М.: Согласие, 1996.
5. Бунин И. А. На поучение молодым писателям /Собр. соч. в 9 тт. Т. 9. – М.: Художественная литература, 1967.
6. Wysocka Tacjanna. Wspomnienia. Warszawa: Czytelnik, 1962. (Воспоминания сестры Г. В. Адамовича – на польск. яз.).
7. Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. – М.: Современник, 1990.
8. Иванов Г. В. Конец Адамовича /Собр. соч. в 3 тт. Т. З. – М.: Согласие, 1994.
9. Коростылев О. Критическая проза Адамовича // Знамя. 1990. № 3.
10. Обухов В. Когда мы в Россию вернемся // Русская мысль. 1996. № 4115.
11. Одоевцева И. На берегах Сены // Звезда. 1988. № 8-12.
12. Померанцев К. Сквозь смерть. Г. Адамович // Литературное обозрение. 1989. № 11.
13. Шаховская 3. Отражение. – М.: Книга, 1991.
14. Цветаева М. Поэт о критике. – В кн.: М. Цветаева об искусстве. – М.: Искусство, 1991.

АДАМОВИЧ, ГЕОРГИЙ ВИКТОРОВИЧ

АДАМОВИЧ, ГЕОРГИЙ ВИКТОРОВИЧ (1894–1972), русский поэт и критик. С 1924 в эмиграции. Родился 7 (19) апреля 1892 в Москве в семье военного. Выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета, участник второго «Цеха поэтов» (1918), приверженец акмеизма и один из учеников Н.Гумилева, посвящением которому («памяти Андрея Шенье») открывался второй сборник его стихов Чистилище (1922). Первая поэтическая книга Адамовича Облака (1916) получила в целом благожелательный отзыв Гумилева, который, однако, отметил слишком явную зависимость начинающего поэта от И.Анненского и А.Ахматовой. Следующую свою поэтическую книгу, На Западе, Адамович смог выпустить лишь в 1939, а его итоговый сборник Единство вышел в 1967 в США. Чрезвычайно требовательный к себе, он за свою жизнь опубликовал менее ста сорока стихотворений, а также ряд переводов, которые делались в основном для петроградского издательства «Всемирная литература», где Гумилев возглавлял французскую секцию.

Если раннее творчество Адамовича целиком принадлежит русскому Серебряному веку, то в эмигрантский период его стихи приобретают новое звучание и качество, поскольку они мыслятся прежде всего как «человеческий документ», свидетельствующий об одиночестве, неукорененности в мире, экзистенциальной тревоге как главном свойстве самосознания современников. Тональность обоих сборников, изданных в эмиграции, определена преследующим поэта ощущением отрыва от традиций, на которых выросли многие поколения русских людей, и возникшим после этого сознанием абсолютной свободы, которая становится тяжким бременем: «Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом? / Не поздно ли искать искусственного рая?»

Согласно Адамовичу, творчество – это правда слова, соединенная с правдой чувства. Поскольку преобладающим стало чувство метафизического одиночества личности, которая, независимо от ее воли и желаний, сделалась полностью свободной в мире, не считающимся с ее запросами или побуждениями, поэзия в старом понимании слова – как искусство художественной гармонии, воплощающее целостный, индивидуальный, неповторимый взгляд на мир, – оказывается теперь невозможной. Она уступает место стихотворному дневнику или летописи, где с фактологической достоверностью передана эта новая ситуация человека в гуще действительности. Свою программную статью, где обобщены мысли, не раз высказанные Адамовичем и прежде (они составили творческое кредо поэтов «Парижской ноты»), он назвал Невозможность поэзии (1958).

Позиция Адамовича была оспорена его основным антагонистом в литературе В.Ф.Ходасевичем. Развернувшаяся между ними в 1935 дискуссия о приоритете эстетического или документального начала в современной литературе явилась одним из наиболее важных событий в истории культуры Зарубежья. Адамович исходил из убеждения, что поэзия должна прежде всего выразить «обостренное ощущение личности», уже не находящей для себя опоры в духовных и художественных традициях прошлого, и противопоставлял «ясности» Пушкина «встревоженность» Лермонтова, которая в большей степени созвучна современному умонастроению. Его собственные стихи проникнуты настроениями тоски по Петербургу (для Адамовича «на земле была одна столица, остальные – просто города»), чувством пустоты окружающей жизни, поддельности духовных ценностей, которые она предлагает, сознанием счастья и горечи свободы, доставшейся в удел поколению покинувших Россию и не нашедших ей замены. Доказывая, что поэзия уже не в состоянии стать, как прежде, делом жизни, поучением, философской концепцией, Адамович, однако, нередко ставил эти тезисы под сомнение своею собственной поэтической деятельностью.

В сентябре 1939 Адамович записался добровольцем во французскую армию, считая, что не вправе оставаться в стороне, и после разгрома Франции был интернирован. В послевоенные годы пережил недолгий период иллюзий относительно обновления в СССР. В конце 1940-х годов статьи Адамовича появлялись в просоветских газетах. Его написанная по-французски книга Другая родина (1947) некоторыми критиками из русских парижан была расценена как акт капитуляции перед сталинизмом. Однако вскоре Адамович увидел беспочвенность надежд на то, что на «другой родине» воцарится новый порядок вещей.

В 1967 вышла итоговая книга критических статей Комментарии – этим же словом Адамович определял свою литературную эссеистику, регулярно печатавшуюся с середины 1920-х годов (первоначально в парижском журнале «Звено», а с 1928 в газете «Последние новости», где он вел еженедельное книжное обозрение). Круг интересов Адамовича-критика был очень широк: мимо него не прошло ни одно значительное явление как литературы эмиграции, так и советской литературы. Многие его наиболее значительные эссе посвящены русской классической традиции, а также западным писателям, пользовавшимся особым вниманием в России. Чуждый строгой литературоведческой методологии, признававшийся в нелюбви к «системам», Адамович неизменно предпочитал форму «литературной беседы» (таким было общее заглавие его регулярных публикаций в «Звене») или заметок, которые нередко написаны по частному поводу, однако содержат мысли, важные для понимания общественных и в особенности эстетических взглядов автора.

Настаивая на том, что в искусстве главный вопрос – не «как сделало», а «зачем сделано», Адамович с годами все более уверенно говорил о несостоятельности многих явлений литературы Зарубежья, не нашедшей, по его мнению, того художественного языка, который способен был бы воплотить ситуацию «одиночества и свободы» (так озаглавлена книга его эссе, 1955). Исключения делались им только для писателей первого ряда – прежде всего для И.Бунина и, с серьезными оговорками, для З.Гиппиус, М.Алданова, Н.Тэффи, а также для В.Набокова; последнему критик (он саркастически изображен в романе Набокова Дар под именем Христофор Мортус) многократно предъявлял жесткие претензии. Для Адамовича «несомненно, что эмиграция связана с убылью деятельности. и значит, может художника. выбить не то что из колеи, а как бы из самой жизни».

Комментарии, где запечатлена драма русской литературы, пережившей раскол на два лагеря, во многом определили творческое самосознание молодой литературы эмиграции в 1920–1930-е годы.

Адамович Георгий Викторович биография

Георгий Викторович Адамович (1892-1972) — русский поэт и критик. С 1924 года в эмиграции. Родился 7 (19) апреля 1892 года в Москве в семье военного. Выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета, участник второго «Цеха поэтов» (1918), приверженец акмеизма и один из учеников Н. Гумилева, посвящением которому («памяти Андрея Шенье») открывался второй сборник его стихов «Чистилище» (1922). Первая поэтическая книга Адамовича «Облака» (1916) получила в целом благожелательный отзыв Гумилева, который, однако, отметил слишком явную зависимость начинающего поэта от И. Анненского и А. Ахматовой. Следующую свою поэтическую книгу, «На Западе», Адамович смог выпустить лишь в 1939 году, а его итоговый сборник «Единство» вышел в 1967 году в США. Чрезвычайно требовательный к себе, он за свою жизнь опубликовал менее ста сорока стихотворений, а также ряд переводов, которые делались в основном для петроградского издательства «Всемирная литература», где Гумилев возглавлял французскую секцию.

Если раннее творчество Адамовича целиком принадлежит русскому Серебряному веку, то в эмигрантский период его стихи приобретают новое звучание и качество, поскольку они мыслятся прежде всего как «человеческий документ», свидетельствующий об одиночестве, неукорененности в мире, экзистенциальной тревоге как главном свойстве самосознания современников. Тональность обоих сборников, изданных в эмиграции, определена преследующим поэта ощущением отрыва от традиций, на которых выросли многие поколения русских людей, и возникшим после этого сознанием абсолютной свободы, которая становится тяжким бременем: «Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом? / Не поздно ли искать искусственного рая?»

Согласно Адамовичу, творчество — это правда слова, соединенная с правдой чувства. Поскольку преобладающим стало чувство метафизического одиночества личности, которая, независимо от ее воли и желаний, сделалась полностью свободной в мире, не считающимся с ее запросами или побуждениями, поэзия в старом понимании слова — как искусство художественной гармонии, воплощающее целостный, индивидуальный, неповторимый взгляд на мир, — оказывается теперь невозможной. Она уступает место стихотворному дневнику или летописи, где с фактологической достоверностью передана эта новая ситуация человека в гуще действительности. Свою программную статью, где обобщены мысли, не раз высказанные Адамовичем и прежде (они составили творческое кредо поэтов «Парижской ноты»), он назвал «Невозможность поэзии» (1958).

Позиция Адамовича была оспорена его основным антагонистом в литературе В. Ф. Ходасевичем. Развернувшаяся между ними в 1935 году дискуссия о приоритете эстетического или документального начала в современной литературе явилась одним из наиболее важных событий в истории культуры Зарубежья. Адамович исходил из убеждения, что поэзия должна прежде всего выразить «обостренное ощущение личности», уже не находящей для себя опоры в духовных и художественных традициях прошлого, и противопоставлял «ясности» Пушкина «встревоженность» Лермонтова, которая в большей степени созвучна современному умонастроению. Его собственные стихи проникнуты настроениями тоски по Петербургу (для Адамовича «на земле была одна столица, остальные — просто города»), чувством пустоты окружающей жизни, поддельности духовных ценностей, которые она предлагает, сознанием счастья и горечи свободы, доставшейся в удел поколению покинувших Россию и не нашедших ей замены. Доказывая, что поэзия уже не в состоянии стать, как прежде, делом жизни, поучением, философской концепцией, Адамович, однако, нередко ставил эти тезисы под сомнение своею собственной поэтической деятельностью.

В сентябре 1939 года Адамович записался добровольцем во французскую армию, считая, что не вправе оставаться в стороне, и после разгрома Франции был интернирован. В послевоенные годы пережил недолгий период иллюзий относительно обновления в СССР. В конце 1940-х годов статьи Адамовича появлялись в просоветских газетах. Его написанная по-французски книга «Другая родина» (1947) некоторыми критиками из русских парижан была расценена как акт капитуляции перед сталинизмом. Однако вскоре Адамович увидел беспочвенность надежд на то, что на «другой родине» воцарится новый порядок вещей.

В 1967 году вышла итоговая книга критических статей «Комментарии» — этим же словом Адамович определял свою литературную эссеистику, регулярно печатавшуюся с середины 1920-х годов (первоначально в парижском журнале «Звено», а с 1928 года в газете «Последние новости», где он вел еженедельное книжное обозрение). Круг интересов Адамовича-критика был очень широк: мимо него не прошло ни одно значительное явление как литературы эмиграции, так и советской литературы. Многие его наиболее значительные эссе посвящены русской классической традиции, а также западным писателям, пользовавшимся особым вниманием в России. Чуждый строгой литературоведческой методологии, признававшийся в нелюбви к «системам», Адамович неизменно предпочитал форму «литературной беседы» (таким было общее заглавие его регулярных публикаций в «Звене») или заметок, которые нередко написаны по частному поводу, однако содержат мысли, важные для понимания общественных и в особенности эстетических взглядов автора.

Настаивая на том, что в искусстве главный вопрос — не «как сделано», а «зачем сделано», Адамович с годами все более уверенно говорил о несостоятельности многих явлений литературы Зарубежья, не нашедшей, по его мнению, того художественного языка, который способен был бы воплотить ситуацию «одиночества и свободы» (так озаглавлена книга его эссе, 1955). Исключения делались им только для писателей первого ряда — прежде всего для И. Бунина и, с серьезными оговорками, для З. Гиппиус, М. Алданова, Н. Тэффи, а также для В. Набокова; последнему критик (он саркастически изображен в романе Набокова «Дар под именем Христофор Мортус») многократно предъявлял жесткие претензии. Для Адамовича «несомненно, что эмиграция связана с убылью деятельности. и значит, может художника. выбить не то что из колеи, а как бы из самой жизни».

«Комментарии», где запечатлена драма русской литературы, пережившей раскол на два лагеря, во многом определили творческое самосознание молодой литературы эмиграции в 1920-1930-е годы.

Умер Адамович в Ницце 21 февраля 1972 года.


источники:

http://www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/literatura/ADAMOVICH_GEORGI_VIKTOROVICH.html

http://www.litmir.me/a/?id=38415